Яцек Блавут: «20 лет я молчал рядом с Папой Римским»

0
316

Яцек Блавут: "20 років я мовчав поруч із Папою Римським"

 

Практически два десятка лет поляк Яцек Блавут находился рядом с Папой Римским Иоанном Павлом II, фиксируя как оператор жизнь понтифика в разных странах, на разных континентах, с разными людьми. Таких впечатлений хватило бы даже не на одну книгу, а на многотомник. В интервью DT.UA известный польский оператор, режиссер, продюсер, сценарист рассказал о встрече с Папой, а также о своих нашумевшие фильмы. Один из них — «Виртуальная война» — сегодня как никогда актуален.

Еще три года назад в Польше вышла эта картина. В «Виртуальной войне» Блавута камера наблюдает за международной средой интернет-игроков, которые на симуляторах полетов разыгрывают воздушные сражения, пытаясь таким образом изменить ход истории в виртуальном пространстве. Эта забава постепенно перерастает в страшную зависимость от виртуальной войны. И тогда сами игроки превращаются в собственных аватаров…

Согласитесь, посыл картины не то чтобы пророческий, но весьма актуальный, когда виртуальная жизнь, фейк-индустрия, колоссальная зависимость от социальных сетей подменяют действительность, формируя сознание и настроение в том направлении, которое иногда выгоден тем или другим «заказчикам».

Уточню, что на счету Яцека Блавута десятки лент (среди самых известных — «День психа», «Декалог», «Рожденный умереть», «Порно», «Еще не вечер», «Боец»).

— Пан Яцек, в вашей «Виртуальной войне» дети и внуки будто пытаются отомстить за поражение своих предков. Причем поляки в фильме разделились в ощущениях «образа врага»: одни против немцев, другие «за» немцев, то есть воюют в пику коммунистам…

— По сей день отношения между поляками и немцами остаются довольно агрессивными. И если это общение перейдет исключительно в Интернет, то такая ненависть может только накапливаться, поскольку человек в Интернете — безнаказанная. Это страшно.

Человек может обидеть любого, прикрываясь аватаром.

Американский патриотизм на вид иной. Мы видели в фильме виртуального пилота-ксендза, который отдает дань уважения погибшим воинам.

Америка и Европа одну и ту же войну воспринимают по-разному. Например, российские пилоты не говорят, что они воюют с немцами, — они воюют с фашистами. И эта «отечественная» война в их сознании до сих пор идет. А у поляков, которые потеряли родных по вине советской армии, в голове свой враг. Я не знаю, где искать корень зла. Скорее всего, война — в головах. Ее масштаб зависит от воспитания и восприятия истории. Все это формирует беспричинную ненависть.

Я купил себе пилотный симулятор. Мой отец был военным летчиком. И, чтобы научиться летать, как герои моего фильма, стать асом, нужно не одну ночь провести в тренингах. Я был тем, кого «отстреливали». Я спрашивал у своих героев-пилотов: «Зачем вы летаете?». Один ответил мне: «Потому что в этом виртуальном мире чувствую свою значимость».

Такой ответ мне понятен. Я искал для фильма женщину-аса. Слышал о такой под ником Мамба. Итальянцы говорили — она итальянка, россияне заявляли — она наша. Нашел в Польше. Но она отказалась стать героиней фильма, поскольку работает секретаршей в солидной фирме и не хочет светиться. И когда я ей задал традиционный вопрос, она ответила: «Мне нравится убивать мужчин».

— Недавно вы помогли украинской студентке завершить работу над фильмом «Алиса, которая живет в стране войны». На ваш взгляд, такого рода фильмы про войну на Донбассе надо создавать сразу по горячим следам, — необходимо время для осмысления истории?

— Главное — снимать! И то и то — правильно. Алиса была у меня на мастер-классах «Мир от рассвета до заката». Тогда мы и познакомились. А потом она уехала корреспондентом на Донбасс. Когда записала свой фильм, обратилась ко мне. Мы монтировали больше года. Не хотели отпускать ее, поскольку она уже была заражена вирусом войны. Это как наркомания, ее нельзя было удержать. Она хотела ехать на фронт, а я боялся, что она там погибнет. И что поражает: в этот же период у нее уже была любовь — Стефан. Они познакомились на Майдане. И когда он ей сказал: «Выбирай: или я, или война», — она ответила: «Война». Алиса побывала в плену, и эти четыре дня отразились на ее психике. Это серьезная травма. И этого трудно не заметить в фильме. В Украине долго еще будут ощущаться проблемы поколения, искалеченного войной.

— В разных картинах вы будто проживаете со своими героями самые сложные периоды их судеб. Но может быть в документальном кино четкий отформатированный сценарий, если часто различные нюансы в проект вносит сама жизнь?

— Естественно, случаются и неожиданности, ситуации, к которым мы были не готовы. Но в целом всегда знаем, о чем хотим рассказать и чего ожидаем от героя. Поэтому и прописываем вариации, возникающие в нашем воображении. Это дает возможность отреагировать или подстроиться к любому повороту событий.

Даже если показалось, что камера стоит и просто наблюдает за происходящим и что в этом нет никакого нашего участия, то это только кажется.

Например, фильм «Кусок сахара» (рассказывает о гибели лошадей на скачках). Там был совершенно четкий сценарий. Хотя сначала я вообще хотел снимать не об этом, а о превосходного наездника Леона Хатізова, который приехал в Польшу из кавказского села. О его чрезвычайно чуткие отношения с лошадьми. И когда мы попали на ужасный ипподром в городок Падрубіце, и я увидел, что там лошади гибнут на соревнованиях, концепция фильма резко изменилась.

Нам важно было создать образ (нежное отношение наездника к лошади, их взаимопонимание на тренировках). Мы знали, что будет в начале фильма и в конце. Уже понимали, что на таком уровне соревнований, на скачках с препятствиями, всегда погибают лошади. Единственное, чего не могли предсказать, сколько в этот раз — один или пять. Но мы совершенно точно знали, как выглядят сами скачки. Понимали, в каком месте поставить камеры, чтобы запечатлеть самые драматичные моменты. Знали, что сначала препятствия сложные, но лошади их проходят легко. А в самом конце, казалось бы, легкие помехи, но кони будут такие измученные, что там все и начнется. Знали, где именно будут стоять машины с бойни, которые будут забирать трупы. И, несмотря на драму, которая разыгрывается, дети будут беззаботно есть мороженое, а родители — покупать им воздушные шарики. Нам важно было снять все это. Остальное — дело монтажа. 70% успеха в документальном кино зависит от подготовки фильма: знакомство с темой, изучение материала. Когда ты войдешь в тему, останется 30% — отснять задуманное на съемочной площадке.

— Во многих ваших картинах — личный боль за человека. Например, в ленте «Ненормальные» — рассказ о детях, рожденных с синдромом Дауна. Один из героев этого фильма родился в горах, в средневековом замке, в полноценной семье, в мирное время.

— Моя боль — из того самого замка.

— Детские страхи?

— Знаете, когда меня спрашивают: «Ты боялся привидений в замке?» — смеюсь. Обычно отвечаю: «Да, это были единственные персонажи, с которыми я мог поговорить». В этом замке не водилось ни одного сверстника, с кем бы я мог пообщаться, поиграть. Только кости давно умерших. У меня были собака, маленькая косуля и птица — галка. Вот такая необычная компания, эти трое — мои самые первые друзья. К тому мой отец имел личностные проблемы со здоровьем. Он был военным летчиком. Его сбили. Ранили. Отсюда беда. Я боялся своего отца гораздо больше, чем всех этих, вместе взятых, привидений замка.

— А были в «замке» книги?

— Послевоенные 50-е годы. Какие там книжки? Книжки увидел, когда в школу пошел в семь лет. Ходил несколько километров пешком в ближайшее село. С горы и на гору.

— Однако благодаря тому же «замка» с вами произошла удивительная история: приехала съемочная группа, вас сняли в кино, а после этого стали приглашать из фильма в фильм.

— Меня приглашали не потому, что я оказался талантливым актером. Я был диким, несмелым, настолько непосредственным, что режиссерам это нравилось. Такой себе своеобразный интересный типаж.

— В одном из ваших интервью прозвучало, что «на актерский» вы вступали ради мамы.

— Мама хотела, чтобы я стал актером. Она, кстати, родом из Украины, родилась в Трускавце. Она всем родственникам розпатякала, что я сдаю экзамены на актерский. Отвечал: «Ну зачем ты выдумываешь? Я лучше сдам экзамен на какое-нибудь другое отделение».

Составил на операторский. Не успел, правда, сложить, как мама уже всем сообщила, что я оператор. Позже она говорила, что я закончил операторский и пошел на режиссерский. Она постоянно опережала события, и мне приходилось догонять ее желание. Мне каждый раз было неловко, что родственники оповещены, и я вынужден был подстраиваться под мамины ожидания. Так, благодаря маме, я стал тем, кем стал, чтобы соответствовать ее критериям.

Мама умерла, когда ей было 92 года. И, может, если бы я не достиг предела ее мечтаний, у нее был бы стимул пожить еще…

— Мама могла предсказать, мечтать о такую вершину, как доверие Папы Римского? Ведь вы на протяжении 20 лет были оператором во всех его миротворческих миссиях.

— Конечно, она не предполагала такого. Но для нее этот факт стал предметом гордости за сына. Она всегда меня спрашивала, когда и куда поеду. И из каждого паломничества я привозил ей какие-то сувениры.

— До какой степени «можно» документировать образ жизни понтифика? Есть публичная сторона, религиозный и частный, тот же быт. Вас кто-то контролировал, или это только ваш внутренний цензор подсказывал, что снимать?

— Я не был ангажирован в личной жизни понтифика. Однако был очень близок к нему и, конечно же, сам себе цензором. Понимал, что должен показать Папу, чтобы все были поражены — вот это человек! А он действительно был удивительной личностью! Он мог и нервничать, и злиться на себя. Мне пришлось наблюдать за его физическим старением.

И вот что я заметил: чем слабее он становился, тем больше излучал величие, то есть его духовность становилась очевиднее. Чем больше страдало его тело, тем величественнее являлся его внутренний мир. Это была харизматичная личность. Я никогда не смотрел на него с категории святости. Просто наблюдать за его реакциями — намного интереснее. Я был в Египте, Иордании, Иерусалиме, на Кубе, и в Украине, когда он здесь бывал. Во время его проповеди в Киеве мне показалось, что половина людей курят. Мне объяснили, что это были представители спецслужб.

— Иоанн Павел II часто просил показать ему отснятый материал?

— Никогда этим не интересовался. Он находился «над» этим. Самые прекрасные моменты — когда я был рядом, ни о чем не спрашивая, просто наблюдая. Меня интересовало, как он смотрит в глаза другому человеку, я пытался уловить этот взгляд. И даже наше молчание было прекрасным. А самым неприятным — когда он выступал, а репортеры кричали: «Посмотрите сюда!» Махали руками, чтобы привлечь внимание и сделать фото. А я 20 лет был близко и старался не обременять его своим присутствием.

— Что больше всего запомнилось за эти годы?

— Запомнились эмоции. Случай на Кубе. Нас было 8 операторов, когда Папа навещал прокаженных. Мало того, что эта болезнь уродует человека, она еще и заразна. Зная это, все стараются держаться от таких людей подальше, а Папа прикасался, обнимал их. Все операторы в этот момент стояли и плакали. Вытирали слезы и объективы, чтобы не испортить съемку.

На самом деле вспоминаются встречи с международными лидерами, а нестандартные эпизоды, которые выходят за устоявшиеся рамки. Там же, на Кубе, Папа был уже очень слаб, а ему предстояло взойти на алтарь. Для него это было уже так сложно, что ему на эти четыре метра построили лифт, чтобы он въехал.

И тут пришла к нему такая же немощная кубинская бабушка с цветами и какими-то дарами. Ее к нему подпустили. Буквально подвезли на том же лифте и высадили на алтаре. А потом 15 минут не могли оторвать от Папы. Она со слезами благодарности повисла на шее, хотя он еле стоял, что-то щебетала, и действительно неприлично долго ее невозможно было силой оттащить от него. Все переживали, а Папа ничуть не смутился. Эти моменты самые прекрасные.

Если Папа летел вертолетом, например из Гданьска в Майданек, то рядом с ним могло быть три оператора. А в Епископат пускали только одну камеру. Тогда как на переговорах с Войцехом Ярузельским вообще ни одна камера не могла присутствовать. Они встречались один на один в кабинете. Одна камера осталась в приемной. Две другие — в коридоре. Когда Папа вышел из кабинета, он сделал на эту единственную камеру «все ок» (сложил пальцы в кольцо).

Однажды я, практически, спас Папе Римскому жизни. Произошло это в Египте. Репортаж нигде не был опубликован. Это была встреча с коптами, древнейшими христианами Египта. Для Папы постелили черный ковер. На ковре была какая-то выбоина. Я стал с камерой на ней, ногой разгладил и снял. Он прошел немного, я вижу — впереди еще одна, а он еле-еле идет. Тогда я схватил камеру на плечо, подбежал к нему, подхватил его под руку, и только благодаря этому он не споткнулся. После 20 лет работы рядом с Папой Римским можно уже писать отдельную книгу на эту тему…

— «Двадцать лет молчания рядом с Папой»?

— А что, хорошее название!

 

DT.UA благодарит Польский институт в Киеве и Олени Бабник за содействие в организации интервью.

Источник