«Я смешаю твою кровь с углем» Александра Михеда: Рай для туземцев «украинского Востока»

От редактора: С самого начала войны на Донбассе украинские интеллектуальные круги взялись расшифровывать восточные области Украины. Все хотели «услышать Донбасс», понять мифы, на которых он якобы держится, и прояснить причины войны. Так будто восток Украины – экзотическое «где», которое очень отличается от «здесь», но поняв какое условным «нам» откроются тайны. Лишним будет акцентировать внимание на том, что большинство этих попыток – это проявления внутреннего колониализма, разделения на «нас» и «них», екзотизації и маргинализации, в которых Восток, учитывая имперские мейнстримные нарративы поп-культуры так удобно оказывается. Последний пример попыток в очередной раз «понять Донбасс» – книга украинского писателя и публициста Александра Михеда «Я смешаю твою кровь с углем. Понять украинский Восток», первый тираж которой успешно разошелся книжными інстаграмами. LB.ua попросил культурную критикиню, кураторку и переводчицу в частности книги Эдварда Саида «Культура и империализм» Екатерину Ботанову прочитать эту работу и написать на нее рецензию.

​«Я змішаю твою кров із вугіллям» Олександра Михеда: Рай для тубільців «українського Сходу»

В одном из последних своих публичных выступлений во время конференции «Искусство жить на поврежденной планете» писательница Урсула ле Гвин говорила о глубокое восхищение природой, которая нас окружает, и о человеческое превосходство, которое заставляет нас считать, мол, у животных или растений нет чувств.

«Один из способов прекратить видеть деревья, или реки, или горы лишь как «природные ресурсы», — классифицировать их как собратьев, как родных», — говорила она.

Это побратимство и посестринство — то, что помогает не только ощутить связь и эмпатию к существ или явлений, которые человечество на протяжении своей длительной истории не сильно пыталось понять и которые считало объектами, а не субъектами, но и увидеть их как равных себе участников процесса жизни на планете. Участников, без которых жизнь просто невозможна.

«Наверное, я пытаюсь предоставить вселенной субъектности, так же смотрите, до чего нас довела объективация».

Более того важным и актуальным становится пересмотр отношений человека с окружающей средой (в частности, конечно, вызван тем, что бежать с этой планеты человечеству некуда), то очевидным является то, что начало этого процесса и, в конце концов, залог его успешности заключается в пересмотре отношений между самими людьми, между различными сообществами.

Субъектность как владение собственной особенной историей, собственным знанием и голосом, который требует внимания, пространства и эмпатии, — это то, из чего растет настоящая демократия, солидарность и будущее, где разные люди и все, кто их окружает, усиливают, а не уничтожают друг друга. На самом деле, единственное возможное будущее.

***

Возвращение или, скорее, обретения собственной истории и собственного голоса — для Украины процесс очень важный и спешный, но, одновременно и относительно новый. Он также довольно ресурсоемкий: это медленное и мучительное выращивания собственного голоса, особенно на фоне войны и политических качелей, часто отключает внимательность и чувствительность к другим голосов.

И включает защитную виктимность: мол, нет у нас сил на все эти «черные жизни», «изменения климата» или других «голодных африканских детей», нам тут бы со своим разобраться и дать совет. (И тогда Тимоти Снайдер или Энн Эпплбом примутся объяснять последние протесты в США из-за сравнения с Майданом или Голодомором, чтобы прояснить системный расизм, неравенства и полицейское насилие, которое в Украине вроде должно быть понятно по определению).

Однако, часто сил нет и на голоса значительно ближе — и географически, и культурно, — истории, вполне внутриукраинские, но все равно очень далеки. А когда вроде и есть силы, и время, и даже деньги, то может оказаться, что не хватает того самого, просто и очень человеческого, о чем не зря говорила ле Гвин: чувство родства, взаимосвязанности, эмпатии.

Ведь одну и ту же историю можно рассказать совершенно по-другому.

Есть истории, которые помогают нам увидеть, принять и понять, прояснить неясное, приблизить якобы чуждое и непонятное. Зато, существуют истории, которые откровенно мешают, перечеркивают собой то, о чем они пытаются говорить, истории полны благих намерений и, одновременно, совершенно нечувствительны к собственному способа ведения повествования.

В Украине не хватает этих близких-далеких голосов, и, к счастью, не хватает разнообразных, осторожных и внимательных историй. Но есть как минимум одна история, рассказывать которую соблазнительно и совсем непросто — история «украинского Востока».

***

«Эта книга — попытка объяснить читателям моего поколения, первого поколения, которое не имело такого глубокого погружения в советское, что такое совок. Поговорить с такими же читателями, как и я, которые никогда не бывали в тех частях страны, которые, кажется, медиа все уже объяснили. Да и обоймы стереотипов, фейков и мифов хватает […]

И в конце концов — это желание встретить людей, которые станут лицами твоего Востока. И именно их истории прежде всего маркировать ментальную карту. В этой книге звучат голоса жителей Востока».

​«Я змішаю твою кров із вугіллям» Олександра Михеда: Рай для тубільців «українського Сходу»

Александр Михед

Такое вступление делает писатель и куратор Александр Михед к своей последней книги «Я смешаю твою кровь с углем. Понять украинский Восток».

Эта книга собрана из опытов поездок на восток во время проекта «Метамісто: Восток», которую с конца 2016 года проводила общественная организация Ґараж Ґенґ. Полтора года культурные активисты, архитекторы, журналисты, художники и кураторы работали в шести городах Донецкой и Луганской областей: Константиновке, Покровскую, Доброполье, Лисичанске, Северодонецке и Бахмуте.

Цель — «помочь жителям небольших городов выявить векторы культурного, урбанистического, экономического, личностного развития и усилить междугородную взаимодействие». Команда проекта стремилась исследовать и повышать визуальную и содержательную привлекательность» вместе с активной частью местных жителей.

Роль Александра Михеда в этом процессе заключалась в поисках «мифологемы города», добыча его индивидуальности из коллективной памяти и мечтаний или, по словам самого Михеда, «поиск наименьшей неделимой частицы мифа, который разобран на атомы. Доискаться универсалий […] Мифологема — это история, целостность, образ, который будет понятен любому жителю этого конкретного города, независимо от принадлежности к определенному поколению».

В конце проекта из этих «мифологем» предстояло художественные работы в публичном пространстве соответствующих городов, созданные молодыми украинскими художниками.

***

Немного жутко становится уже от самого названия. Это вроде бы цитата, угроза, которую в 1980 году секретарь Донецкого обкома партии Владимир Деґтярьов бросил горному инженеру Алексею Никитину, который провел много лет в психических больницах советской Украины за то, что пытался организовать движение защиты прав горняков.

Краткая история Никитина открывает и закрывает книгу, таким образом создавая определенную рамку восприятия, систему координат, в которой имеют прочитуватись все дальнейшие истории. Поставлены рядом слова «кровь», «уголь» и «Восток» фактически от начала определяют Восток как шахтерский Донбасс, окутанный кровавой завесой насилия и смерти. Никитин — образ отважного, но по определению безсильного и обреченного на поражение горняка, раздавленного безжалостной системой, где безраздельно и безнаказанно властвуют партийные «царька».

У этой системы есть название — «совок» тот самый, который автор стремится прояснить «младшим читателям». Странным образом, совок оказывается той стартовой установкой, с которой автор отправляется на шахтерский «украинский Восток», бороться со стереотипами и отыскивать идентичности.

«Каждое из шести городов мы увидели в четырех порах года. Изменяя ощущения, заменяя февральскую депрессию на болото марта и зелень июля и пожухлість сентября, а потом снова западаючи в ноябрьскую депрессию, присыпанную угольным пеплом».

Наверное, именно так и должна выглядеть совок, когда депрессия сменяется похужлістю, засцяні подъезды и занеяхані проходы между домами чередуются с заброшенными промзонами и мостами, розпиленими на металлолом, во дворах облезлых домов процветает «ЖКХ-арт» — лебеди и другие сказочные существа из старых шин, и женщины возраста 25, а все остальное — опыт» клубятся благими намерениями.

Городка задыхаются в сгоревшем угле и «напоминают провинциальные похоронные агентства» или «безкінченні плацкартные вагоны Укрзализныци» Заезжие исследователи мифологем видят себя в выгодной позиции чужаков, которые имеют возможность собрать «более-менее целостную картину», впрочем чаще чувствуют себя «книгой жалоб и предложений».

В общем, эта апокалиптическая картина, достойная Жадана или Тарковского, наверняка не имела бы удивлять, если бы Михеду речь шла о собственно родной городок. Так, к примеру, Дидье Ерібон в своей интеллектуальной автобиографии «Возвращение в Реймс» описывает упадок и разруху промышленного городка Реймс, к которому он возвращается 20 лет после бегства в Париж. Ерібон возвращается в Реймс, чтобы понять через историю своей семьи, как бывшее средоточием французского левого электората начало голосовать за Фронт Насиональ. Или Жадан возвращается в Старобельск, чтобы рассказать истории своего поколения, осторожно и внимательно.

​«Я змішаю твою кров із вугіллям» Олександра Михеда: Рай для тубільців «українського Сходу»

Какую цель преследует Михед, нанизывая один негативный прилагательное на другое, наслаивая отвращение и пренебрежение, обогащая друг отталкивающее сравнение другим? Действительно ли он считает, что загаженные подъезды, плохие запахи, заброшенный ландшафт и общее ощущение безнадежности и бессилия как-то уникально характеризуют именно городка на юг от Харькова и на восток от Запорожья? И если автору речь идет о погружение в «совок» — почему он приезжает именно сюда?

Впрочем, возможно, это какая-то изысканная авторская провокация: щедро рассыпать в тексте стереотипы, чтобы затем медленно, один за одним, разбить их «мифологемами»? Показать нам, читателям, какой «совок» и предубеждения сидят в наших головах, чтобы потом предложить их альтернативы?

В конце концов, нам же обещают, что в книге «раздаваться голоса жителей Востока».

***

Обещают, но за мгновение предупреждают, что «профессиональные ученые» советуют не очень доверять голосам «рядового населения», мол, они все равно лишь будут ретранслировать стереотипы. Однако, автор настаивает на том, что именно это ему и надо: «живая история и битые кластеры сознания».

Голоса местных жителей в книге действительно звучат. Особенно в начале, первые поездки к шести городов почти исключительно состоят из прямой речи, вернее, из отрывков и отдельных фраз, из которых читатель должен получить впечатление не так многоголосия, а скорее какофонии, действительно в большой степени наполненной стереотипами и предубеждениями. Чем дальше в глубь книги, то меньше слышно прямой речи, больше авторских комментариев, рассуждений, исторических и географических экскурсов.

И за одним из этих голосов нет имени. Ни за обломками прямой речи, ни за случайными таксистами, или кельнерами, или женщинами (теми, которые с опытом), ни за екскурсоводками в местных музеях, ни за местными активистами и активистками, ни за «светлым человеком», который приходит помогать в Лисичанске.

Даже постоянные партнеры и партнерши проекта, без которых, наверное, не состоялись бы все эти встречи и искусство в публичном пространстве, так и остаются, преимущественно, библиотекаршами и музейными работницами.

Очень часто все эти голоса остаются просто «местными» или «дітлашнею»: один местный сказал, появились двое местных, «допивая энную бутылку пива», они собираются кучками, они что-то говорят и спрашивают.

«Едва ли не каждым разговором слышится одиночество; нет тех, кто мог бы выслушать. Люди не слышат людей».

Сочиняя эту такую проникновенную и правильную фразу, автор напоминает британского антрополога начала прошлого века. Вот он сидит в льняном костюме в кресле какого-то Гранд-отеля, читает мировые новости во вчерашней газете, наскоро делает заметки в своем блокноте, перед тем, как одеть пробковый шлем и смело нырнуть в липкую жару и миазмы джунглей. Там он будет разговаривать с «местными», которые постоянно будут пытаться его обмануть (таксисты и водители бла-бла-каров), вивалюватимуть на него свои непутевые благие намерения (местные активисты) и антинаучные идеи о плоскую землю (о благородное бельгийское или британское прошлое городков) и злых духов (преступную власть), которые будут окружать его примитивным и бездарным искусством (местные граффитчики или сады роз).

А он будет слушать их, их всех, внимательно записывая и одобрительно покачивая головой, збирючи их мифы, полон сожаления и немного плохо скрытой брезгливости. В конце концов, они же как дети. «Этот город — как ребенок», — говорит один из художников, приглашенных автором создавать современное искусство в этих городках, один из тех, у кого в книге есть и имя, и история, то есть субъектность. Они приходят «творить добро и нести свет искусства, которое эти ребята не понимаю и не ценю. Что с них взять, люди-обломки, люди-функции.

«Люди-кустарники, люди-бересты прорастают без почвы, вживляемые в песок. Сдерживают пустыню, противодействуют хаосу и времени, когда вернутся барханы и пройдут первые вереницы постапокалиптических караванов». Они полезны, поскольку отделяют «нас» от этого хаоса.

***

Отстраненный и высокомерный взгляд, власть знания и называние вещей «своими именами», отношение к своим собеседникам не как к равным себе людям, а как к подопытных животных, детей неразумных, апропріація и интерпретация истории, которая лежит у них под носом, а они брякают в свои погремушки и фотографируются на фоне знака «I love Dobropolye» — все это имеет название.

​«Я змішаю твою кров із вугіллям» Олександра Михеда: Рай для тубільців «українського Сходу»

Доброполье

Эта «структура отношений и референций», о которой много лет назад писал Эдвард Саид, называется колониализмом, то есть выстраиванием культурного нарратива, в котором «местным», кто бы они не были, заранее отказано в праве на собственные истории, голоса, имена, чувства и убеждения, в праве на уважение, в конце концов.

От того момента, когда Саид описал культурный колониализм, прошло много времени и повестка дня в культурном или шире, гуманистическом, поле изменился. В фокусе оказались тонкая линия, которая отделяет власть незалученого, отстраненного рассказчика оценивать и говорить вместо того, чтобы создавать пространство для звучания других голосов от эмпатической, родственной повествования, в которой каждая история имеет свой узнаваемый голос. Именно эту линию так хорошо описала ле Гвин: она проходит через побратимство и посестринство с непонятным, другим, полностью чужим.

Удивительно то, что такие вполне емпатичні и привлеченные голоса в книге Михеда тоже есть. У них есть имена, истории, репутации и определенная публичная вес. В книге все они обозначены как «одни из самых известных украинских художников и художниц, писателей и писательниц. Каждый имеет с десяток страниц прямой речи (в основном, не очень аккуратно и последовательно нарезанной из интервью). Большинство из них очень осторожно и вдумчиво, с большой нежностью и болью листают страницы своих «историй украинского Востока», как страницы семейных альбомов: в них Восток — разный, живой, свой.

«По моему мнению, особой донбасской идентичности не существует. Донбасс в моем понимании — ужасно разный, немонолітний, распылен. И политически, и этнически, и социально. Это территория, на которой присутствует большое количество территорий […] Нам ужасно не хватает разговоров о нас всех как о своих, вместо разговоров о чужих», — говорит Сергей Жадан.

«Я настаиваю на том, что вместо «Донбасса» надо употреблять слова «Донеччина» и «Луганщина». Эта земля достойна своего названия, каждая — своей. Эта украинская земля имеет право не сливаться в одно, очень полезное и угрожающее слово «Донбасс». Поэтому имеем не жалеть букв и времени […]

Ошибки вы не хотите допустить, чтобы просто понять другого человека? В понимании Востока нет никакого специфического правила. Это просто твой друг, которого ты хочешь понять. Очевидно, он другой, но он и не должен быть таким, как ты. Наверное, надо приложить усилия, чтобы понять, почему он любит соленую рыбу. Еще и потерпеть, пока он будет кушать ее при тебе», — говорит Елена Стяжкина.

Однако эти люди и их слова так и остаются странными, инородными вставками в авторский текст, их известные и влиятельные имена — как елочные украшения.

Тем временем, в реальности шести городов украинского Востока» являются работы украинских художников: написанные на набережной цитаты из Сосюры, прочесть которые можно только с другой стороны реки; мурал в проходе между домами; четырехметровая бетонная скульптура с зеркальной поверхностью посреди городского парка; временный выставочный павильон. «Местные» подходят, иронизируют, не понимают. На утро или через несколько дней скульптуры поцарапаны, павильон заваливается, скоро его разберут на запчасти.

Реальность подтверждает исходное предположение автора. Блага искусства и цивилизации не нужны этим дикарям. Здесь внешняя среда требует постоянного сопротивления и назламності. Его базовые настройки — «насилие, воровство и глупость».

В конце автор признается, что этой книгой хотел поломать время, «дать голос мертвым, а забытым историям — свет». В результате же услышал повсеместно повторяемую историю об изгнании из Рая»: о золотой советский век, когда «мы бегали быстрее, овощи и фрукты пахли сильнее, бабушка была жива, родители улыбаются. Заводы работали, мы были одной большой семьей, ездили друг к другу без паспортов и не ссорились. А в центре города изобиловал городской Парк. То, что Рай».

Прочитав 365 страниц этой книги, я так и не поняла — неужели ради этого стоило ее писать?