Вспышка сверхновой

 

1992-й стал для Юрия Винничука звездным годом. Тогда всеукраинском читателю явилась повесть «Девы ночи» (Кол.: Украинский писатель) — первый в украинской литературе произведение о милицейскую коррупцию с небывалым для отечественного писательства сюжету из конспиративной секс-жизнь в большом соцгороде.

В аншлаговому журнале «Современность» получается так же первая в нашей современной прозе антиутопия «Добро пожаловать в Щуроград», где — как теперь видно — предусмотрено и Майдан, и российскую агрессию. В интеллектуально-культовом еженедельнике «Post-Поступ» напечатано «Житие гаремноє» — текст, который всколыхнул публику не хуже, чем от «Полевых исследований украинского секса», но на четыре года раньше. В харьковском «Знамени» (первым из региональных літчасописів отказался публиковать исключительно местных авторов и тем самым быстро достиг уровня лучших столичных «толстых» журналов) этого же 1992-го помещены большую подборку малой прозы Ю.Они первые в нас ростки фэнтези в его арканумських историях и, тоже впервые, образцы «черного юмора».

Писатель Юрий Винничук поставь как Афина из головы Зевса — вполне сформированным и многоликим, а потому — совершенно неожиданным. По крайней мере так казалось из Киева. В львовском же художественном андеграунде вчерашнего студента Юру, который в 1974-м перебрался из родного Ивано-Франковска до Львова с целым чемоданом рукописей (за что и получил прозвище Чемодан), знали хорошо. И — ценили. Иначе он вряд ли оказался бы в такой ныне славной компании имен: Тарас Чубай, Олег Лишега, Николай Рябчук, Виктор Морозов, Владимир Яворский. Поэтому первую книгу Ю.Винничука «Вспышка»(Кол.: Советский писатель», 1990) львовяне восприняли как закономерно удачный дебют, в столичной же прессе о ней вспомнили лишь за два года по выходе.

Первенец действительно оказался крепким, но не настолько, чтобы стать литературным событием. Здесь есть несколько произведений, которые останутся в хрестоматии новой украинской литературы, но остальные — интересны прежде всего исследователям литпроцесса. Вообще-то, большинство дебютных публикаций — это попытка автора-неофита осмыслить пока неширокий-неглубокий опыт собственного взрослого бытия. У «Вспышки» как бы и нет автобиографических мотивов (разве что в двух воспоминаниях-образках с детства), а тем не менее — это так же «отчет» о первоначальный жизненный опыт, который у Винничука формировался буквально по формуле польского критика Юстины Соболевської: «Наша история жизни записывается в прочитанных книгах» (Книга о чтении. — Л.: Издательство Старого Льва, 2014).

Итак, «Вспышка» — то сборник рефлексий на классические произведения, которые поразили двадцатипятилетнего читателя. Вот наше внимание останавливает элегантный пассаж: «Подошли чьи-то босые ноги к двери. Двери насторожились, настороження передалось стенам, потолок выгнулся», — и видно, что юному Винничукові весьма понравился Борис Виан. Или такое: «Выхожу среди ночи в сад и долго всматриваюсь в холодное небо. Мне все время кажется, будто оно хочет мне что-то вспомнить или объяснить», — и понимаем, что в авторской памяти отчетливо запечатлелось знакомство с Фридрихом Ницше. Так же легко узнаем влияния Льюиса Кэрролла, Александра Грина или Исаака Шварца (более известного у нас за блестящими экранизациями Марка Захарова). И здесь, в Винничуковій повести «Место для дракона», находим ключ раскодирования этого ливня литературных аллюзий: «Я умер… — сказал дракон. — И вы увидели — зло не от меня». Это, так сказать, альтернативная история идеи Шварца—Захарова о неистребимости Дракона. А в рассказе «Летопись от улитки» — и подавно вывернута вспять основа «Превращение» Франца Кафки. Если у классика материализуются подсознательные влечения персонажа, то у героя Они вполне осмысленное желание перевоплотиться. А значит, имеем не ученическое подражание высоким образцам, а отталкивание от них.

Фактически речь идет о хорошо известную борьбу за читательскую память, что сопутствует литературу не от рождения. В течении перманентного «сброс классиков с корабля современности» в ход идут локти, челюсти и глотки. И не потому, что каждая новая генерация литераторов — большие невежды и наглецы предшественников. Просто — как обнаружил американский литературовед Гарольд Блум, — это единственный путь попасть к канону, который является «результатом выбора между произведениями, которые борются друг с другом за выживание» (Западный канон: книги на фоне эпох.К.: Факт, 2007). Потому літпроцес, по большому счету, подлежит простой формуле: «Стихи, повести, романы и пьесы появляются как отзывы на стихи, повести, романы и пьесы» (там же).

Конечно, это касается собственно литературы, а не коммерческого производства текстов, которое откликается на хрестоматийные образцы в единственный способ — безоговорочным заимствованием-копированием. Как видим, Ю.Винничук от начала избрал путь дао, а не дилерскую колею. Так что его «борьба за выживание» стала не агрессивным цупленням идей, образов, коллизий, а поважливою полемикой с большими. Возможно даже, название «Вспышка» — это не просто повторение заголовка одного из рассказов сборника, а символ озарения от столкновения с насельниками канона. Сам писатель так объясняет многочисленные аллюзии, возникающие при чтении его произведений — от «Вспышки» до сегодня: «Чтобы создать текст, нужно войти в транс. Я часто беру и читаю кого-то из писателей, которые близки к тому, что я собираюсь писать» (см.: Ирина Славинская. 33 герои укрліт.— Х.: Фолио, 2011). Итак, господин Винничук от первого своего літкроку поставь «писателем литературного контекста» (Ярослав Голобородько. Артеґраунд. Украинский литературный истеблишмент. К.: Факт, 2006).

Впрочем, как справедливо заметил французский критик Шарль Данциг, и «плохие книги имеют значительное влияние на хороших авторов» — они берут у второстепенных писателей случайно интересные вещи и делают их совершенными (Зачем читать?— Л.: Издательство Анетти Антоненко, 2015). Небось у Винничука начинающего это случалось спонтанно, и он даже почувствовал угрозу «передозировки»: «Фильмы польского телевидения резко ограничить, особенно это касается криминалов и фильмов ужасов», — дернул сам себя за руку почти тридцать лет назад.

Ну да, рассказы-«ужастики» присутствуют уже в дебютной книжке. Но они интересны писателю как средство щекотание нервов. С одной стороны, он нащупывает собственные тропинки в заросли демонологічного мира и до коварных развалин готики — до этого Ю.Винничук лишь наблюдал за сталкерами прошлого: упорядочил антологию «страшных» рассказов украинских литераторов ХІХ века «Огненний змей» (К.: Молодежь, 1990). С другой — жуткие сюжеты хорошо предоставляются на создание аллегорической символики. Помните: 1990-й — это еще полный табу и фальши социализм, хоть и с горбачовським лицом, поэтому Езопові приемы удовольствием практикуются в тогдашнем украинском писательстве. Может, наиболее успешно практикуются именно молодым Винничуком: вызывающе антисоветский этюд из дебютной книги «Порядок — это все» прошел цензуру разве что потому, что ответственные товарищи восприняли его буквально, а не аллегорически.

«Вспышка» — инкубатор для всех последующих стилей писателя Винничука, в том числе и мистификаций (в одном из рассказов остался след «программы», при помощи которой он вводит в заблуждение чересчур доверчивого читателя: «Письмо писано в 1598 году, сохранился не полностью, поэтому нам придется отдельные эпизоды домысливать, чтобы вся приключение выстроилась в ровную и интересную рассказ»). В этом сборнике — зернышки всех будущих сюжетных находок (к примеру, военные видения в повести «Королевич-личина» відлунять через двадцать лет в романе «Танго смерти»). Наблюдаем попытки выйти на орбиту притчи (что в полной мере удастся лишь в «Мальва Ланда») и подъем из вязкого постімпресіоністичного стиля письма, что искало выхода, как теперь понятно, в Шевчуковому необарокко.

Чего у «Вспышки» еще нет — то это демонстративного юмора (он заіскрить только за два года в «Девах ночи»). А к плюсам той ныне юбилейной книги — вышла ровно 25 лет назад — зарахуймо и краткое «слог»: до «Вспышки» вошли тексты, которые «Винничук писал коротко, не слишком надеясь на печать» (Виктор Неборак. А.Г. и другие вещи. — Ивано-Франковск: Лилея-НВ, 2007).

Уже достигнув славы и должности главного редактора литературного агентства «Пирамида», Юрий Винничук переиздал свою раннюю прозу в двух книгах: «Окна застывшего времени»и «Место для дракона» (Л.: Пирамида, 2001; 2002), между которыми уполовинил бывший «Вспышка» и добавил новых и старых — с того самого «Чемодана» — рассказов. Скажем, датированное 1972-м новелку «Солнечный» о антирежимный «теракт» или притчу о «тараканов, которых привезли с собой наши освободители» — конечно, 1990-го такого бы никто не напечатал. Есть в этих книгах немало новых-старых текстов, достойных войти в любую антологию (как вот, к примеру, «День ангела» — такой, так сказать, Кафка за Балабановым). Но и не удержался на тогда уже почтенный автор от соблазна опубликовать абсолютно все, что вышло из-под его пера. Рецензируя те две сборки-автопрезентации, В.Неборак даже обратился в будущих издателей Винничукових произведений: «Внимательно читайте все, написанное перед 1991 годом, — там вполне может спрятаться-то теперь уже лишнее».

Но вернемся в славный Ю.Винничука 1992-й, когда произошло еще одно знаковое событие: в еженедельнике «Post-Поступ» напечатано «Житие гаремноє»— текст, который послужил причиной публичного скандала. Если бы тогда уже существовала Государственная комиссия по вопросам общественной морали — автора точно осудили бы «за порнографию». Впрочем, как всегда в таких случаях, до самого произведения мало кто заглядывал. Иначе бы пылкие прокуроры с удивлением узрели, что эта эротическая фантазия на тему Роксоланы значительно девственнее за, скажем, «Тысячу и одну ночь» (действительно, не считать же за порнографию такой, скажем, описание оргазма: «Скрик ми стал поперек горла и думала-м, же умираю, же ангелы подхватили и понесли в млаку сизую»?).

Недоразумение распространилось даже на академическое литературоведение. Тамара Гундорова написала: «В «Житии гаремном» Юрий Винничук представляет двойной китч, а именно — стилизованный под барочный эротический китч» (Китч и литература. — К.: Факт, 2008). Но китч — вещь серьезная; без улыбки и даже улыбки (хотя может быть и смешным — как у Верки Сердючки, например). Китч — продукт невежества (в чем Они никак не заподозришь) и наивной веры (чего у него тоже нет). «Житие» же — откровенная пародия, стеб, фельетон. В книге госпожа Гундорової замечаем ссылка: «Китч — имиджелогия, утверждает Милан Кундера». Так вот это оно и есть: «Житие гаремноє» — просто вычурная PR-акция (что, кстати, повысила профессиональное котировки нашего автора). И к литературе имеет лишь косвенное отношение — как побочный продукт процесса. Но книгой этот текст таки вышел — 1996-го во львовской «Пирамиде».

Того же года опубликован «Полевые исследования украинского секса» Оксаны Забужко. В прошлом году Оксана в книге «Украинский палимпсест» (Кол.: Кладовка, 2014), вспоминая те времена, обмолвилась фразой: «Забужко и Андрухович, то есть «мама и папа» украинской литературы». Действительно, п. Забужко дала образец новейшей психо-социальной драмы и самоидентификации по совершенно отличных от всех предыдущих жизненных (и культурных) условий. А п. Андрухович стал куратором доселе не виданного на наших просторах постмодернистского карнавала смыслов. Но был и третий — тот, что принялся чистить, а в основном прокладывать заново, русло жанрово-игровой прозы, которой в 1990-е у нас просто не было. Это — п. Винничук. И когда уже прибегать к метафоре «отцы и дети», то он — законный «брат» двух упомянутых выше талантов.

А все они втроем — «дети» Валерия Шевчука, которого и следует считать «отца» современной украинской прозы. В начале 1980-х — за пятнадцать лет до бенефиса п. Забужко — п. Шевчука снято долговременную негласный запрет на печать, и он начал публиковать свои ни на кого не похожие произведения: «Дом на горе» и «На поле смиренном» (1983), «Три листка за окном» (1986). В середине 1990-х выходят еще два Шевчукові романы, которые до сих пор метят фарватер нового украинского письма: «В брюхе апокалиптического зверя» (1995) и «Око Пропасти» (1996). Валерий Шевчук, не уклякаючи перед одним хрестоматийным авторитетом, создал вполне отличный от всех более ранних образцов художественный мир. Не надо и генетического анализа, чтобы увидеть ту самую творческую кровь у трех наших «детях». Андрухович, Винничук и Забужко — разные отражения Шевчукових векторов: от проблематики к стилистике. Понятное дело, это не заимствование-копирование, а отталкивание-полемика.

Может даже, дело не столько в конкретном человеке по имени Валерий Шевчук, как в совершенном им подвига: нашел завален грубой идеологической глыбой вход в мир украинского барокко; реконструировал и модернизировал этот странный экзистенциально-художественное пространство. И теперь в обустроенном им необароковом мире места хватит всем. Потому что «жизнь по природе своей барочное… Барокко — это ветер… Поклонникам барокко удается остановить ветер» (Ш.Данциг). По крайней мере это удается «отцу» и трем его старшим «детям».

Источник.

Добавить комментарий