Василий Шкляр: бэкграунд республиканца

Василь Шкляр:  бекґраунд республіканця

 

Пятнадцать лет назад Василий Шкляр появился на литературном кону как deus ex machine. Его детективно-мистический «Ключ» (1999) внезапно появился словно ниоткуда — не просматривалось ни чего-то похожего на современном рынке, ни внятной классической традиции.

Академическая «История украинской литературы ХХ века» (1998), которая вышла до появления «Ключа», трижды упоминает фамилию Шкляра в традиционных обоймах начинающих, причисляя его к «вообще «тихой волны» новобранцев 70-х — начале 80-х» и осторожно привязывая к стилистике Григора Тютюнника. Однако никаких Шкляревих произведений не названо. Альтернативная «Малая украинская энциклопедия актуальной литературы» (1998) не вспоминает Шкляра вообще.

«Ключ» действительно взорвался, но волны разошлись разве глянцевой журналистикой; серьезная критика долго обходила произведение, который самовольно вписался в литературного ландшафта и, похоже, навсегда. Лишь сравнительно недавно опубликована статья Татьяны Кохановской и Михаила Назаренко, которая «разоблачает» подлинные намерения автора бестселлера — созидание новейшего мифа. О жанровую природу сказано так: «Детектив, то ли, как теперь определяют это направление, психологический триллер. Корни этого поджанра — во французском психологическом детективе 1970-х годов, вроде Буало—Нарсежакових изысканных текстов, где напряженная фабула совмещенная с мастерски созданной жуткой, а в то же время поэтической атмосферой» (Литературная дефиляда. Современная украинская критика о современной украинской литературе, 2012). Критики справедливо заметили, что на уровне тогдашнего своего письма В.Шкляр, фактически, не справился со сверхзадачей («авторская декларация не соответствует тексту»). Но то уже был постскриптум: неожиданный, как «Хюндай», поезд неумолимо мчался рынком — переиздания появлялись едва ли не ежегодно. А тут еще подоспела вторая Шклярева книжка, «Элементал» (2001).

Как сказал бы усатый мифотворец, «Елементал» — это головокружение успехом. Чего только не набросал победный тогда Василий Шкляр к той окрошки: мистические страшилки, что поджидают за углом или не на каждой странице («конечно, то, чего не видишь, всегда беспокоит острее»), густой инфернальный туман («длинный язык, которым чаще всего целуются со смертью»), провокационный гендер («я люблю проституток и если бы был женщиной, то тоже, наверное, стал бы проституткой»). Критик Ярослав Голобородько спостережливо определил произведение как «новейшую литературную энциклопедия «ходовых» и наружно актуальных тем, проблем, аспектов… Роман, рассчитанный на совершенно современный тип (западный или уже украинский) читателя-поглотителя, который крайне нуждается художественных эффектов, спецэффектов, сексефектів и надефектів, ибо без них его натренированная и закодирована воображение долго не задерживается на течения сюжетного действа» (New Russian Alternative. Знаковые тексты помежів’я ХХ–ХХІ веков, 2005). Приговор был сокрушительный: «Принципиально неоригинально».

Сюжет «Елементала» — приключения украинского наемника Иностранного легиона, в том числе в Чечне. Здесь господин Голобородько прав: в конце 1990-х на рынке уже было несколько подобных книг: «Любимая песня космополита» Андрея Куркова, «Долгая ночь над Сунжей» Леонида Кононовича, «Редкая птица» Петра Катериничева, похожие мотивы в нескольких книгах Василия Кожелянко. В этих произведениях сложился определенный тренд-убеждение: при тогдашних отечественных обстоятельств завоевать себе маленький собственный мир способен лишь боец. Все те герои весьма похожи, даже по первым впечатлениям: «Сиреневый туман стоял в отсутствующих глазах, а страх уже стал равнодушием» (В.Шкляр). Впрочем, разница между персонажами-наемниками, которые двигались с оружием сквозь хаос 1990-х, таки была. Например, у Куркова герой — созерцатель-фаталист, у Шкляра — архетипический рыцарь.

Василь Шкляр:  бекґраунд республіканця

«Элементал» не стал шагом вперед от «Ключа», хотя приключенческий текст выстроена профессионально: в читательские глаза бросается лишь действие, слов не заметно, — то есть все они стоят на своих местах. То был шаг в сторону, освоения смежных літтериторій, адаптация успешно-популярных тогда писательских техник (порой воображаемыми разговорами-моделями «Элементал» напоминает «поток сознания» Штирлица).

Через год после выхода «Елементала» главный литературный журнал «Современность» начал печатать следующий роман В.Шкляра — «Кровь летучей мыши» (2002, №12; 2003, №1). Это также был горизонтальный движение, дальнейшая жанровая экспансия. Если в «Ключе» детективная интрига правила разве за фон, то «Кровь летучей мыши» автор пытался выписать за классическими детективными лекалам, даже адаптировал к этих потребностей персонажа популярного тогда телесериала про лейтенанта Коломбо.

И не получилось. По фабуле здесь, конечно, ищут физического убийцу, а по сюжету — убийцу метафизического. На имя Одиночество. А это — нынешний проблемный мейнстрим западной литературы. Вспомним хотя бы француза Мишеля Уэльбека, который спрессовали сегодняшние интеллектуальные «фишки» чуть ли не до публицистической плотности. А именно: стабильный и повсеместный комфорт изолирует человека от лишних контактов, атрофируются «мышцы» общения; упадок иммунитет к неожиданностям, которые (даже приятные) вдруг предстают угрозой всему образу бытия, и через эту экзистенциальную слабость человек, в конце концов, теряет вкус к жизни — в том числе и до основного инстинкта.

В романе В.Шкляра Одиночество-убийца пользуется той же, Уельбеківською оружием: «Тебе некуда спешить. Тебя никто и нигде не ждет. Но ты об этом еще не знаешь… Это одно из самых изысканных наказаний для человека — доказать ей, что спешить некуда, потому что ее нигде и никто не ждет». И, несмотря на формальную тождественность, здесь речь идет о совершенно противоположные вещи. Индивидуальная одиночество у Уэльбека — пассивный выбор. В его мире система общественных координат настолько автоматизирована, что ее будто и нет. Она самодостаточна, ей без надобности напоминать о себе каждому отдельному индивидууму. Когда же на индивидуальном уровне возникает сбой, сразу срабатывает соответствующая «служба 911» — и персонажи Уэльбека находят себе утешение, которая на них просто латентно ждет.

Если же тот сбой имеет криминальный характер, возникает детектив. Потому что детектив — это диктатура закона. Когда же закон настолько слаб, что неспособен диктовать всем одинаково, — детектив как литературный жанр просто невозможен. Именно поэтому у Шкляра начальная детективная форма проваливается в болото неопределенности и необязательности, а значит естественно мутирует в жанр мистического триллера. Шкляреве «тебя никто и нигде не ждет» — это не метафорический Уельбекова одиночество. Это буквально: бытование в мире вне общественным консенсусом, что его привычно именуют законом. Как там у Куркова: «— Ты что-то не в себе. — Да, я ни в себя, ни в тебя… Нигде… Грустно чего-то».

Политологической языке этот мікродіалог переводится так: почти полная украинская пустота на месте, где должно быть тело гражданского общества, является питательным бульоном для диктатуры правящей равнодушия, где нет места человеку, а есть место лишь роботу-исполнителю. За то имеем некое квазітрадиціоналістське общество, которое в своей активной части руководствуется «понятиями», а в пассивной — именно мистикой и демонологією. И такое состояние неодолимо диктует писателям правила игры. Пусть там как Василий Шкляр хотел написать классический детектив, украинские реалии ведут его перо в сторону мистики. Действительно, какой еще детектив может быть, когда за национальный «бермудский треугольник» правит Тараща? Только — триллер, жанр по определению сугубо пессимистический (в отличие от обычно оптимистичного детективного жанра). Даже мистические ремни безопасности не спасают героев Шкляра от безысходности — «ад моей жизни настигло меня и здесь». Недаром, читая «Кровь летучей мыши» (да и «Ключ»), не раз вспоминаешь хрестоматийный «Полет над гнездом кукушки» Кена Кизи.

Детектива не получилось не из-за слабости автора, а через его силу — чувствительность к общественным настроениям. В начале 2000-х «шантажистское государство» (Николай Рябчук. Любимый пистолет госпожи Симпсон: хроника оранжевой поражения, 2009) взяла под плотный контроль средства массовой коммуникации. Реальным зеркалом политики — как и в предыдущем, ХХ в., — осталась поп-литература. Чувствительна к политической конъюнктуре газета «Зеркало недели» еще в 2003 г. отметила: «Наши чиновники от литературы до сих пор не сообразили, что масскульт — значительно серьезнее оружие за уже потерянный ядерный потенциал».

Подтвердила эту мысль дальнейшая ситуация с новым романом Василия Шкляра «Залишенець. Черный Ворон» (2009), который стал его magnum opus, отстранив даже «Ключ». Разница между новинкой и ранее опубликованным была поразительная. По сути дела, «Ключ»—»Элементал»—»Кровь летучей мыши», фактически, — трилогия. По крайней мере настоящий редактор («демиург чужого произведения» — в терминах Умберто Эко) легко связал бы те три истории. Да и задача перед автором стояла, похоже, одно: привлечь к своей аудитории как можно более широкого читателя: «Видим три попытки привить украинскому писательству, соответственно, три коммерческие жанры в более-менее чистом виде: вот — развлекательный роман «унисекс» для интеллектуалов, вот — «для мальчиков», вот — «для девочек» (Т.Кохановская, Н.Назаренко).

Зато «Залишенець» демонстративно отказался от массового читателя «по горизонтали», ориентированного на поп-литературу западного стандарта, и стал разрабатывать традиционно украинскую читательскую «вертикаль», которая толерантно относится к «просветительского пафоса и категоричности, вплоть до агрессивности интерпретаций», — значат упомянутые критики и объясняют феерический успех романа тем, что «украинцы увидели произведение, знакомый с детства, со школьной программы, неважно, советской или постсоветской». Хоть как невероятно выглядит преемственность Шкляревого бестселлера от Франко «Захара Беркута» до «Молодой гвардии» Фадеева и далее к программно-школьного «Мазепы» Лепкого, «действенность такого типа невротической реакции, как обращение к традиции и архаики», — пишут далее Кохановская—Назаренко, — является точной социокультурной диагностикой. Это подтверждает рынок: продано более 180 тысяч копий «Залишенця», и следовательно книга оставила заметный след в массовом сознании, несмотря на в целом справедливые упреки литературоведов о «недоделанности» текста (вызванной, вероятно, «усталостью материала», — роман писался более десяти лет). Но никто к Шкляра так откровенно-плакатно не создавал мифа, — следовательно, потеряло актуальность риторический вопрос Я.Голобородько «когда же у украинских писателей сформируется ген демиургов, а не спаринґ-литераторов?».

В 2014-м вышел роман Василия Шкляра «Маруся» — такой себе клон «Черного Ворона», разве что с тщательно проведенной работой над ошибками». Так же видим здесь легендарные топосы, посвященные могилы, мудрых боевых коней из фольклора и архетип Жанны д’арк в главной роли. Точнее обозначилось жанр: украинский «вестерн» (первым это заметил критик Андрей Дрозда). Превалирует редуцирована фраза, очищенная от «бантиков» необязательности. Хотя карикатура все еще присутствует («Прожорливая голосрача… Торчал углом вверх буденновский ганчір’яний шлем с большим, тоже ганчір’яною, дьявольской пентаграммой на лбу»), но автор в основном передал ее персонажам. И, похоже, воспользовался опытом Нобелевского лауреата Генрика Сенкевича, так же как и Шкляр, «из одного живого москаля делал двух неживых», однако не передавал лишку, поэтому и «вдовбав в наши головы Кмічиця вместе с Володийовським и Великим Гетманом и закупорил их там. С тех пор ничто иное не могло уже по-настоящему нравиться поляку, ничто, что было бы анти-, позасенкевичівським» (Витольд Ґомбрович. Дневник).

Василь Шкляр:  бекґраунд республіканця

«Маруся» подписана к печати, когда российская экспансия на Донбасс стала очевидной — «идут освобождать Украину от украинцев». Поэтому здесь, по сравнению с «Черным Вороном», заметно более злободневных аллюзий. Даже предсказаний, потому что тогда еще не было Минских договоренностей, а уже один из персонажей романа изрек: «Больше занимайся — когда москаль предлагает замирения». В тексте есть фраза о попытке «парализовать активные действия галичан так называемыми мирными «переговорами», — будто из сегодняшнего дискурса. Одновременно более четким стало разделение на «больных Украиной» и «без сознания народом». Вместо аморфного «Восток и Запад вместе» — «может, там задурманені хохлы, которым надо вставить клепку? А если збільшовичена кацапня, то рішенець здесь один…».

«Маруся», бесспорно, совершеннее произведение за «Черного Ворона». Сказать бы даже — его улучшенная версия. Но остается вопрос: как, несмотря ни на какие ожидания — этот двуединый произведение поставь? Возможно, дадут ответ биографические сведения. Василий Шкляр, как современный писатель, начался с 1999-го. До того — работал пресс-секретарем Украинской республиканской партии, которая занимала тогда правый край политического спектра: большинство электората считала ее экстремистской. Идеологической основой СРП был историософский миф, который и должен был — по должности — обнародовать Шкляр. Разумеется, делал он то дозировано, учитывая способность тогдашней публики воспринимать факты, не имевшие ничего общего с информацией, которую предоставила им школа. В то же время, как свидетельствуют заключительные даты позднее опубликованных произведений, писал художественные тексты. Очевидно, «Ключ»—»Элементал»—»Кровь летучей мыши» не в полной мере удовлетворяли активного идеологического функционера. Параллельно писался «Залишенець». Не может ли быть, что Шкляр ушел из активного парт-функционирование через осознание невозможности реализовать СРП-основы здесь и теперь? В «Черном Вороне» есть на то глухой намек: «Какая же это тяжелая вещь — не верить обещаниям, если они совпадают с твоими надеждами».

Шанс для дальнейшей підставової аналитики неожиданно предоставило издательство «Клуб семейного досуга», когда в 2014 году опубликовало две книги Василия Шкляра, написанные в его «республиканского периода». Первой вышла «Ностальґія», датированная в рукописи 1986-м. Видно, что молодой автор в восторге от рассказа Хемингуэя «Старик и море» и романа Астафьева «Царь-рыба», и в то же время думает о способе выхода из-под влияния классиков: «Почему все бегут на американское кино?.. Потому что там герой всегда такой, что женщины писают от него… Главный герой в фильме должен быть таким, чтобы ему хотелось отдаться». Это — будущий «Ключ». А вот и зародыш Крови летучей мыши»: «Призраки тоже не берутся из ничего. Как и сны… Мертвые помнят о нас».

О память в «Ностальґії» — по-дзенбуддистському: лучше советчины не помнить: «Когда бы на самом деле существовал рай, то, пропуская к нему своих избранников, Бог должен был бы прежде всего отбирать у них память». И, одновременно, и далекий намек на будущего «Черного Ворона»: «Наш Бог — это память». Но главное достижение произведения — выход из автобиографизма, на который до сих пор — 30 лет спустя — страдает молодая украинская литература: «Наше воображение и есть та душа, которая свободна полететь куда угодно».

Через полгода вышла еще одна ранее не афишируемая автором книга, «Тень совы». Она датируется по рукописи 1986-м. То был год «перестройки», и еще многих слов не было на обозначения явлений, о которых здесь уже говорится: коррупция, экзистенция, эвтаназия. Но автор уже знал их настоящую цену («бойкот, забастовка — каких только словечек ему тогда не пришили»). Правда, невозможно было представить, как актуальная проблема анонимок трансформируется в соцсети с их троллями. Персонажи «Ностальґії» так мирно-неспешно живут-говорят, как не представить сейчас. Сюжет — сплошные закрути формы, тогда как теперь — сногсшибательные зиґзаги действия. Именно в этом неспешном снаружи течении бытия — ностальґія. И что интересно: среди персонажей произведения, написанного в единственно возможных тогда координатах соцреализма, нет парторга, и вообще коммунистической партии.

Вообще-то, и «Ностальґія», и «Тень совы» — тексты, которые дают фору большинству нынешних лет-новинок. Странно, что неравнодушному к литературным мистификациям Василию Шкляру не хватило дерзости Ромена Гари, который под псевдонимом Эмиль Ажар второй раз получил Гонкуровскую премию. Оба ранние Шкляру произведения, опубликованные под другой фамилией, могли бы сдвинуть дискуссию о неожиданно яркое новое имя.

В прошлом году издательство «Клуб семейного досуга» продолжило зазнайомлення со Шкляревим бекґраундом книгой «Черное солнце». Здесь вмещены еще более давние, студенческие рассказы, в которых все, что видит неофитский глаз, важное и стоящее фиксации. Находим затонувшие реалии («выходные брюки… Вставил в ручку новое перо») — но то все чтение для историков литературы. Единственное неучнівське рассказа — «Высокие горы в Ялте» (1985), где автора уже интересует не столько жизнь, как бытие, экзистенция. Между Стефаником и Кафкой.

Что же до обширной новеллы «Черное солнце», которая возглавляет книжку и тащит ее к рейтинґових списков, — она не выглядит на авторское произведение, по сравнению с «Черным Вороном/Марусей». Списать на «мистику» сверхсложные психореалії войны легко и преждевременно. Ведь сам Шкляр в «Крови летучей мыши» предупреждал: «Запомните: фетиш — это вам не нервные расстройства, с него начинается безумие». Проницательные критики Т.Кохановская и М.Назаренко еще по появлению «Залишенця» отметили: «То, что Шкляр предлагает как ответы, на самом деле являются вопросами, даже вызовами. Ибо одно дело — найти в мифе силы для того, чтобы пережить кризисный исторический этап, и совсем другое — бесконечно блуждать мифическим кругом». Главный политический аналитик Николай Рябчук считает, что «чрезмерное внимание украинской интеллигенции к символам, а не сущностей способна лишь способствовать дальнейшей общественной марґіналізації и самих тех символов, и самой интеллигенции» (Постколониальный синдром. Наблюдения). Ему созвучен и Ґомбрович, когда оценивает Сенкевича: «Его «красота» стала идеальной пижамой для всех тех, кто не хотел смотреть на свое гадкое голое тело».

Но ведь и прав Василий Шкляр: «кто Знает, какую еще печать апокалипсиса надо сорвать, чтобы этот народ снова проснулся» («Черный Ворон»).

Источник

Добавить комментарий