Уважаемые товарищи

Шановні товариші

Василий Артюшенко, DT.UA

«Люди, которые голосуют за неудачников, воров, предателей и мошенников,,
не являются их жертвами. Они соучастники…»
Джордж Оруэлл

Национальный театр им. Ивана Франко показал премьеру «Трех товарищей» по мотивам романа Эриха Марии Ремарка. Режиссер — Юрий Одинокий. Художник — Андрей Александрович. В ролях трех товарищей — Евгений Нищук, Андрей Романий, Александр Печерица.

В театре Ивана Франко, живут и работают счастливые люди, они времени не замечают, они играют, в частности этот спектакль, примерно в 23.00, когда пригородный транспорт уже отработал свои последние рейды. И милые бабушки-смотрительницы (в гардеробе и фойе) не то чтобы нервничают («а как же нам добраться домой?»), а рационально предлагают: «Начинали бы играть «Трех товарищей» с шести вечера, тогда и сокращать ничего не надо!»

В вопросе возможного сокращения премьерного спектакля с ними нельзя не согласиться — оно необязательное. Как для структуры конкретной постановки, так и для режиссерской манеры адаптации крупной прозы в большой сценический стиль.

Режиссер, как мне видится, сознательно пошел путем неторопливого чтения романа Ремарка. И выстраивание на основе такого чтения живых человеческих иллюстраций, порой ободренных то режиссерскими метафорами, то сценическими символами, то снегом, то дождем, то танцами.

Впечатление (на премьерном просмотре), что сам постановщик осмысленно и сознательно немного дистанцируется от глыбы романа (как бы микшируя свое режиссерское «я»). И позволяет этому тексту литься неторопливым течением — со сцены в зал. Скажем так, уплотняя контакт между актерами и публикой. Поскольку и те и другие — настоящие поклонники истории Ремарка про дружбу и любовь.

Шановні товариші

Василий Артюшенко, DT.UA

И сам этот роман давненько находится как бы «на кромке» литературы массовой и авторской литературы. И тут уже от интерпретатора зависит, в какую сторону поворачивать — в сторону масс (им на потребность) или же внимательнее прислушиваться к самому автору. То есть к сповідальності его произведения о потерянном поколении, о сложное время, в котором одна война закончилась, а вторая уже дышит в лицо холодным ртом. О времени, в котором и расстрелы, и скачки курса, и инфляция, и революция.

Одно слово, все как и (частично) сегодня. Без натужних попыток искать или «рифмовать» актуальность. А с осознанием изменчивости и повторяемости самого времени. Того и этого. А также жестоких и беспощадных коллизий любого времени, как у Ремарка — в 1928-м, так и у нас — здесь и теперь.

Таким образом, сама манера сценического прочтения текста предполагается как некая неоспоримая ценность. Мол, сейчас (в различных сценических случаях) такие значительные книги читают на сцене исключительно с ножницами, колошматячи и перелопачуючи сюжеты, а мы, так сказать, постараемся максимально освоить практически весь объем большого текста и большого стиля.

Поэтому неслучайно спектакль длится четыре часа. Сохраняя не только главные линии главных героев (Робби, Отто, Готтфріда, Пао), но и подчеркивая важность в большой композиции таких вкраплений-персонажей как Блюменталь, Хассе, Юпп, Матильда, Фердинанд, фройляйн Мюллер, Роза и другие.

В этом смысле труппа франковцев должно быть сердечно благодарным режиссеру за такое привлечение масс в период обострения контрактной системы, которая предусматривает, кто и сколько играет в театре ежемесячно.

Шановні товариші

Василий Артюшенко, DT.UA

Итак, постановщик пытается создать спектакль-роман, стремится реализовать на сцене такую структуру большого стиля и больших чувств.

Сам способ такого чтения, возможно, содержится в одной из фраз Ремарка: «Жизнь превращается в какую-то мелодию, что мечется и всхлипывает, в водоворот дикого томления, желания, тоски и надежды». В неспешном ритме спектакля, которая деликатно адаптирует сюжет Ремарка, и действительно слышно всхлипы, метания мелодий. Там же есть томление, желание, тоска.

И даже немного солнца в темной воде. Поскольку художник Андрей Александрович видит «черный Берлин» конца 20-х ХХ века. как исключительно темный, пустой и гулкий простор, внутри которого вечная ночь. Внутри которой смущающих товарищей и могут согреть только «крупинки тепла» и нечаянной нежности.

Художник вмещает разных товарищей, «черный Берлин», остальные — в подобие массивного гаража, глобальной автомастерской, на потолке которой, как оббіловані туши, болтаются три
автомобили (в том числе и «Карл»). Как три мечты, три дороги. Как три товарища. И вот, казалось бы, в определенный момент напряженного сценсюжету они должны свергнуться вниз, разбиться на наших глазах — как разбиваются мечты героев Ремарка. Но нет. Они упорно висят (над ними) — как непреодолимый рок, что в этом спектакле рифмуется с мечтой. Мечта как фатум. И фатум как мечта.

Шановні товариші

Василий Артюшенко, DT.UA

В премьерном спектакле, бесспорно, помимо других мотивов, особенно явный, острый, болезненный: несправедливость жизни как таковой. Напрасность мечтаний, которые на самом деле — фатум.

С помощью художника режиссер отходит от насыщенного социального фона «черного Берлина» 20-х ХХ в., от детальных исторических виньеток того времени. В любом случае, в связи с темой войны (той и этой) здесь не заламывают рук, не цитируют горьких сводок уже с наших полей сражений.

Видимо, сама война как незримая тема возникает здесь сильно и образно — всего один раз. Когда Роберт Локамп, услышав салют, падает на землю, содрогается, вспоминая страшное прошлое, то есть свое время и свой груз в период Первой мировой.

В остальном спектакль укрупняем исключительно линию любви. Линию отношений Роберта Локампа (Евгений Нищук) и Патриции Хольман (Анжелика Савченко). Большинство эпизодов с их участием режиссер принципиально выстраивает на авансцене. На той кромке и на той узкой полоске, которая едва разграничивает пространство зала и пространство сцены. Робби и Пат здесь действуют как канатоходцы. Раз движутся по канату судьбы, удерживая баланс, стараясь не свалиться в пропасть.

Собственно, судьбы (его и ее) — это танец смерти на одном и том же канате. Это стремление к равновесию в неуравновешенном и в очередной раз сумбурном мире. Заданная игра на авансцене, так получается, позволяет четче расслышать текст Ремарка. И даже больше того: как бы сознательно «приближает» тех героев…

Пат, которую сыграла Анжелика Савченко, — существо легкое, эфемерное. Актриса и играет свою героиню как-то подчеркнуто легко, сознательно возвышенно, немного отстраненно от той среды и от того темного «гаража», в который ее завела судьба. В жилах Пао течет русалчина кровь. Но сердце ее горячее, трепетное. Пат, по мнению режиссера, воплощает не столько реальную земную женщину, как женщину-иллюзию-мечту, а значит — фатум. Это рыжеволосый красивый капризный мираж, до которого, кажется, вот-вот дотянется рука страждущего Робби, но…

Шановні товариші

Василий Артюшенко, DT.UA

Сам Робби (Евгений Нищук) в этом спектакле — даже не бывший боец, а дитя войны. В его манерах и характере — незжите ребячество. Этот 30-летний Робби будто хочет доиграть то, чего не прожил и не сыграл в период своей беззаботной юности, на которую и выпала Первая мировая.

Поэтому Робби в спектакле — 30, а внутренне — только 18. Импульсивный романтик чистой воды. Чистая душа и святая натура. Окопы Первой мировой не вистудили в нем пламя искренности, юношеской импульсивности, товарищеского максимализма. Главные сцены актер подал на высокой «ноте» именно такого максимального сгорания и эмоционального надрыва.

На некоторые сюжетные повороты Ремарка в случае с актером накладывается еще и его же недавняя личная драма. И в Робби отражается сам актер — не только как исполнитель, но и как настоящий «товарищ», такое себе альтер эго героя Ремарка.

Эти жизненные рифмы с авторским сюжетом предоставляют самой сценической истории неожиданного объема: и позасюжетного, и общечеловеческого. И сам спектакль, в принципе, как раз и отличает не только размеренная повествовательная манера, не только несуетливый и неторопливый ритм, не только похвальная жадность режиссера (по тексту, которого он не хочет сокращать)… Эту же длинную и подробную спектакль отличает и такой себе позасюжетний фактор соприкосновения. К теме послевоенного «потерянного поколения» Ремарка будто затрагивает уже и наша нынешняя тревожная тема «потерянного поколения». Поколения, обиженного и обожженного войной теперешней. Поколения, растерянного после всех измен и наивных иллюзий.

Поэтому, скажем, появление здесь (на сцене) Отто Кестера воспринимаешь не только как появление бывшего летчика, автогонщика-любителя, боксера, но и как реального актера Андрея Романия, что в свое время оказался внутри донецкого военного ада, из этого ада вырвался.

Эти раны так быстро не рубцуются. Между поколением «потерянным» и «растерянным» — дистанция значительная, но история этих болезней похожа.

Судя по всему, еще накануне премьеры спектакль не имела достаточно прогонов. Это чувствуется и в определенной нервозности актеров, иногда полезно перетекает в их нервозность персонажам. Это чувствуется и в недостаточной детализации некоторых образов, которые иногда возникают как функции — и так же как функции исчезают со сцены.

Тем временем нельзя не отметить выразительных, пусть и небольших образов Блюменталя (Василий Мазур), Хассе (прекрасная трагическая миниатюра, выполненная Василием Башой), Фердинанда Грау (Олег Стальчук), фройляйн Мюллер (Ирина Дорошенко).

И в этих эпизодических образах, и в главной четверке персонажей есть важные и точные подробности. Поскольку сюжет Ремарка, перечитаний режиссером, подан как история частная. Как частное в отрыве от чего-то глобального и исторического.

Но ведь и мужская исповедальность самого Ремарка в его романе — это же тоже очень частное и очень личное. «Жалкая потребность тепла», — вторя за автором, — живет в этом спектакле. И, кажется, пытается согреть зрительный зал: напряженную, заплаканную, оцепеневшую, четыре часа жадно заслухану в горькую мудрость Ремарка.

Источник

Добавить комментарий