Скованные одной цепью

Скуті одним ланцюгом

Лесь Курбас

«Люди, которые голосуют за неудачников, воров, предателей и мошенников,,
не являются их жертвами. Они соучастники…»
Джордж Оруэлл

Лесь Курбас и «кривые зеркала» эпохи.

В феврале 2017-го исполняется 130 лет со дня рождения Леся Курбаса, гениального украинского режиссера, новатора украинской сцены.

Этот рассказ — о «кривые зеркала» эпохи, в которую ему приходилось жить и творить. О том, как власть фабрикувала статьи против гениального режиссера, заставляя подписывать их выдающегося актера и режиссера Гната Юру, а также одного из самых популярных театральных критиков тех лет Александра Борщаговського.

Каждый театр ищет не только талантливых режиссеров, актеров, но и умных театроведов, толкователей своих спектаклей, в надежде, что впоследствии кто-то из них, накопив багаж наблюдений, станет достойным биографом коллектива. Я имел счастье переписываться с таким человеком — известным писателем, драматургом, киносценаристом и театрознавцем Александром Михайловичем Борщаговським (1913-2006). Параллельно действующим лицом статьи будет товарищ А.Борщаговського — большой мастер украинской сцены Гнат Петрович Юра (1888-1960).

История неоднозначная — о таланте и мораль, которую власть калечила.

Саша Борщаговський родился в Белой Церкви недалеко от Киева. В 1930-м, когда ему исполнилось 17 лет, приезжает в Александровск (Запорожье) и там трудится на заводе, приобретая необходимого для нормальных отношений с властью социального статуса рабочего. Параллельно посещает студию Театра рабочей молодежи (ТРОМБЫ). Этот коллектив под руководством актера и режиссера Ивана Богаченко считался творческой частью театра им. М.Заньковецкой, что размещался в Запорожье. На фоне необученных студийцев Тром Саша отличался начитанностью и гибким умом, но актерский специальность ему не давался. В одном из писем ко мне он вспоминал: «Ни одаренности, ни смелости на сцене не было — настоящая мука. К тому же грим мы снимали заводским паклей — лигнина не было, утром на моем лице пылала травмирована кожа. Убегая от актерства, я очень скоро испытал себя в драматургии — написал актуальный обзор. Такую себе смесь «Синей блузы», райошника и агітвистави. Все достаточно примитивно и слабо. Потом черт подтолкнул меня написать еще и «правильную» пьесу — «Гарт». Правда, скоро ее запретили как «троцкистскую контрабанду»… Тогда я уже понял, что и литературная работа, наряду с актерской, может ранить…».

Окончив в 1935-м Киевский театральный институт и аспирантуру перед войной, юноша был «на ты» и с театрознавством, и с тоталитаризмом, как будто и не чувствуя его смертельной угрозы. Во второй половине 30-х становится одной из ключевых фигур литературно-театральной жизни Украины. Смелости и неординарности мышления у него с верхом, — это был, пожалуй, единственный критик, который последовательно не признавал художественной стоимости по пьесам А.Корнийчука и не боялся, при том что вокруг расстреливали инакомыслящих. Все ему не так — и «Платон Кречет», «Банкир», и «Богдан Хмельницкий», и даже «В степях Украины»… Выпад против последней пьесы разгневал М.Хрущева, и критик был бы жестоко наказан, если бы не снисходительная реплика драматурга: «Никита Сергеевич, не трогайте его — он честный и говорит то, что думает…»

Кстати, о честности, — с такой характеристикой (на то время и по тому поводу) можно было бы согласиться, если бы несколькими годами ранее острая шпага 19-летнего Борщаговського совсем неожиданно не проткнула творчество Леся Курбаса. Имею в виду одиозную разгромную статью «На ложном пути. О театре «Березиль» и «Маклена Граса» Н.Кулиша», которая вышла в московском журнале «Театр и драматургия» (№9, 1933 г.). И он писал эту статью? Только один пример стиля «автора»:

«Зря думает Л.Курбас, что те, неудачно перекроены фразы из теории Макса Креля, К.Едшмідта и других теоретиков реакционного экспрессионизма в какой-то степени приблизили его «экспрессивность» или «экспрессивный реализм» к мировоззрению пролетариата (…) Л.Курбас наряжается в тогу философа, обдумывает «истину» относительную и абсолютную, априорное и безотносительное в человеческом сознании… Буржуазные экспрессионисты и их теоретики также признают факты лишь настолько, насколько через них можно нащупать, почувствовать что-то мистическое, ирреальное, что за ними кроется. Подобно как они, Л.Курбас видит раскрытие движущих сил реальной действительности не в вещах, не в людях и в явлениях, а «за» людьми, «за» явлениями и вещами, в каких-то мистических и метафизических деформациях активного и «революционного»…

Конечно, многие сомневались — это «почерк» Александра; мог ли он (с его привередливым вкусом) так вульгарно ошибаться в оценке творческой сути режиссера-гения? Веру в авторство окончательно разрушал его юный возраст и отсутствие опыта критика…

Через год в украинском сборнике «За марксистско-ленинскую критику» (1934, №12) появляется еще один прецедент для аналогичных размышлений — статья под названием «Буржуазная эстетика Курбаса», которая в том же самом философско-вітійствуючому «квазінауковому» духе подвергала тотальному разгрому все творчество режиссера. Легко подумать, что под статьей опять надибаємо фамилия критика, который расправился с «Макленой Грасою». Но там стоит подпись… Гната Петровича Юры, художественного руководителя театра им. И.Франко.

Скуті одним ланцюгом

Гнат Юра

Фрагмент из статьи: «Влияние буржуазного европейского, преимущественно немецкого — неоромантизма и символизма органично сочетаются с влияниями немецкого экспрессионизма. В этом никакого противоречия нет, потому что для всех этих «измов» есть общая философия субъективного идеализма, есть общая идеалистическая эстетика.

Эстетика буржуазного немецкого неоромантизма, символизма и экспрессионизма является лишь специфические проявления различных стадий буржуазного художественного сознания последнего десятилетия эпохи империализма, таких стадий, что отличные только в тонких нюансах, а не в своей принципиальной сути…»

Прошло 70 лет… до сих Пор жив сын Игната Петровича. Я его частый гость. Зовут его Юрий Игнатьевич Юра. У него ясная память. По поводу статьи он говорил:

— Конечно, в авторстве отца никто не верил. Принять это философствование за родителей способ мышления — то же самое что свидетельствовать, будто он может танцевать балетную партию Зіґфріда в «Лебедином озере». Но тогда все молчали. И только в 50-х я спросил у отца, как же такое могло случиться. В ответ — после печальной паузы услышал: «Поверь, я ничего не мог сделать…»

То есть полученное авторитетное подтверждение: это фальсификация, провокация и принуждение к псевдоавторства — все в одном букете… Вне сомнений, так случилось и в первом случае — с Александром Борщаговським…

Сойтись на короткой ноге А.Борщаговському и Г.Юре было естественно: критик защищал народно-реалистическую эстетику режиссера, уважал его актерский и педагогический талант. А Гнат Петрович внимательно подбирал кандидатуры завлітів. В 1938-м он пригласил на эту должность В.Борщаговського, и два года они работали рядом.

Повлияло на их сближение «изнасилование властью»? Трудно ответить однозначно. Хотя на подсознательном уровне этот факт, видимо, имел место и сформировал их отношения по принципу «скованные одной цепью»…

К 20-летию театра в 1940 г. выходит книга-сборник «20 лет театра им. И.Франко». В ней много интересного, но цензура погуляла активно, выбросив из репертуарного списка массу «неугодных» пьес и фамилий. Имя Л.Курбаса вновь представленное символом идеологического врага…

…После войны, в 1949-м, уже работая в Москве завлитом театра Советской армии, Александр Михайлович подготовил к изданию на русском книгу «Путь театра» — обновленный вариант упомянутого довоенного сборника о франковцев. И здесь, к сожалению, — тот самый синдром недальновидности в оценке творчества Курбаса…

Именно тогда, как гром с ясного неба, ударила витвережуюча возмездие, — партия обвинила группу критиков в космополитизме, в списке было и его фамилия — Александр Борщаговський! Глаза и разум отказывались верить. Может, перепутали? Ведь он — защитник сценического реализма Гната Юры. Он — во все времена — противник Леся Курбаса, который отравлял украинскую сцену европейскими псевдоноваціями! И это — космополитизм?! Но подтвердилось: да, он — злостный космополит, и, по настоянию сверху, пришлось «положить на стол партийный билет…

На то время на складе издательства накопились горы напечатанных экземпляров книги «Путь театра»… Их подробив чем печатный. Остались «живыми» только несколько книг. Одна из них теперь в музее театра.

…И вот новое время — первая половина 90-х. Франковцы готовятся отметить свое 75-летие. Пишу Александру Михайловичу об этом и прошу подарить читателям юбилейного выпуска журнала «Украинский театр» воспоминания о его работе с Гнатом Юрой. Я понимал, что тривожу пожилого человека, в которой есть все резоны мне отказать: преодолев кучу неприятностей, он надежно утвердился на писательской ниве, имеет успех как сценарист популярных фильмов «Три тополя на Плющихе», «Дамский портной», — и разве только это… Конечно, теперь для него в наибольшем дефиците — свободное время, чтобы творить дальше! Но в письме в ответ: «Гнат Юра, франковцы — это святое! Статью обязательно пришлю!».

Скуті одним ланцюгом

Александр Борщаговський

Театроведческий размышление Александра Борщаговського, посвященный Гнату Юре, опубликованный в журнале «Украинский театр» (1995, №1). Статья называется «Очень хотелось играть…» Она, по моему мнению, лидирует среди всего, что когда-либо было написано о Гната Петровича Юры. Однако и в этом случае (как и раньше).Борщаговський не находит моральных сил благосклонно взглянуть в сторону Леся Курбаса. Врач назвал бы это следствием глубокой психической травмы, полученной в юности…

И мой азарт не холонув, переписка продолжалась. Вот отрывки из писем Александра Михайловича, из которых можно понять, что лед тронулся:

«…Временные, точнее — его вульгарным создателям зачем-то нужен был образ Юры, который непременно противоречит Курбасом, враждебный «Березоля», «прогресса» и т.п. Как страдал из-за этого Юра, как ненавидел эту насильственную «нишу», предназначенную ему начальством и, казалось, самим временем! Насколько тоньше, артистичнішим (в высоком смысле слова!), філософічнішим был он, чем укорененное в пересудах образ «просвитянского», «провинциального», бескрылой режиссера Юры…»

«…Мне есть что сказать о Курбасе, «оздоровить» все, что его касается, не впадая в нелепую крайность, не абсолютизируя его личность, талант и направление. Нельзя старуху, вынужденную террором ложь заменять новой, доброхітною ложью…»

«…Сегодня в «Вечерней Москве», в очередном опубликованном там «расстрельном списке» оказался Андрей Ананьевич Хвыля, тот самый — умный, тонкий, безгранично влюбленный в свою Украину, ее песни, искусство, музыку, — кто в кабинете М.Скрипника проводил в сентябре 1933-го заседания Наркомпроса, на котором уволили Л.Курбаса. Я просидел на диване все многочасовое заседание и мог бы о нем рассказать не языком плохой стенограммы, а шаг за шагом — о людей, актеров, драматургов, общественных деятелей, но прежде всего — о том, как долго и мучительно пытался спасти Курбаса Волна; и спас бы, если бы Микитенко не повел грубой, издевательской атаки на Леся Степановича, толкая его на грубость в ответ, что все и решила…»

Мне казалось, что я в шаге от момента, когда Александр Михайлович произнесет нечто похожее на фразу Гната Юры: «…Я ничего не мог сделать…» Это был бы естественный финал моего длительного диалога с Борщаговським. Но я этого не дождался. На мою последнюю письменную атаку ответила жена А.Борщаговського Валентина Филипповна:

«…Сейчас прочитала ваше письмо. В нем почти приглашение к А.М. признаться в чем-то нечистом, связанном с Курбасом. Ему было 19 лет, а вокруг бушевали такие силы! А.М. к этому никакого отношения не имеет, ему каяться ни в чем. Я могла бы вам привести большой список имен, не менее славных, чем Курбас, которые принадлежали украинской и русской культуре и ушли из жизни народа той же скорбным путем…»

Огорчило то, что меня неправильно поняли. Упаси Боже, я и понятия не имел склонять кого-то к покаянию. И Борщаговський, и Юра в этой истории — жертвы безстидної власти, и не было у меня в отношении этих замечательных, уважаемых людей ни грамма осуждения. Для меня четыре слова от Александра Михайловича: «Да, подписал. Горько вспомнить…» символически означали бы момент его собственного очищения. Итак, некий момент истины, который непременно должен венчать похожи «странные» истории…

Возможно, он уже сказал эти слова жене, а мне повторять не захотел? Ведь такое, как перед иконой, доверяют ближайшее…

Источник

Добавить комментарий