Режиссер Иосиф Пастернак: «Я хотел снять душу народа, и, мне кажется, я к этому приблизился»

Европейский зритель, увы, не избалован хорошим кино об Украине. Иногда, проскакивает что-то странное, в последнее время – с пропагандистским душком, как показанный в эфире французского телеканала Canal+ фильм «Маски революции».

Но иногда французский зритель смотрит совсем другое кино об Украине. Глубокое. Нешаблонное.

Снимает его бывший киевлянин Иосиф Пастернак, живущий и работающий ныне во Франции. Он возвращается на Родину в переломные моменты, чтобы снять фильм о важном. В 1990 году его камера фиксировала начало пути «Из Малороссии в Украину» – так назывался первый фильм Пастернака об Украине. «Мы снимали историю об стену памяти жителей Киева. На фоне этой замурованной стены Евгений Сверстюк сказал очень важную фразу: перед нами – мертвые зоны, а каждое поколение приходит для того, чтобы воссоздать обезображенное лицо нашего народа», – вспоминает режиссер.

В 2005 он снимал Оранжевую революцию не на Майдане – на рынке в Миргороде, снимал о больших переменах глазами «маленьких украинцев», как любил говаривать Виктор Ющенко.

Сейчас Иосиф Пастернак снова снимает в Украине – фильм о рождении нации. «25 лет назад один философ из Львова мне сказал, что Украина беременна украинской нацией и никак не может разродится. Я думаю, что на Майдане она разродилась», – говорит он. Герои его фильма – та самая новая страна, родившаяся в огне зимы 2014-го и судорожно пытающаяся выжить в условиях войны и отравленного прошлого.

«То, что происходит сейчас в украинском обществе – это как айсберг, видна только вершина. Все эти изменения, полиция и так далее – это вершина айсберга. А я приехал, чтобы найти и снять невидимую часть», – уверяет режиссер. Работа над фильмом сейчас уже на финальной стадии, а пока LB.ua предлагает вам разговор с самим господином Пастернаком.

Режисер Йосиф Пастернак: «Я хотів зняти душу народу, і, мені здається, я до цього наблизився»
Фото: Макс Требухов

Соня Кошкина: Итак, документальный фильм про Украину. Зачастую, в «документалке» нашу страну пытаются представит в свете военных событий, революционных. Вы же взялись показать ныне происходящие изменения внутри украинского общества. Учитывая, что и внутри-то страны они не для всех очевидны, донести их до западного зрителя вдвойне непросто.

Хороший вопрос, но ответить на него сейчас невозможно. Пока что я подшучиваю: мол, снял такое кино, какие когда-то делали к 26-му съезду КПСС.

С.К: Как вы вообще себя идентифицируете? Вы — французский режиссер? Украинский?

Я родился и прожил 30 лет в Киеве. Стал режиссером, работал на студии “Киевнаучфильм”. Потом женился на москвичке и переехал в Москву, где стал режиссером на “Центральной студии документальных фильмов”. Там я снял два известных фильма – “Черный квадрат” и “Александр Галич. Изгнание”. Однажды мне позвонил продюсер с французского телевидения и предложил поработать с ними, делать фильмы о том, что происходит в Советском Союзе. Я сразу же согласился, для меня это было престижно. Ведь, Франция – родина кино.

С.К: Но, вы гражданин Украины?

Нет. После развала Советского союза я оказался гражданином России, поскольку был прописаны в Москве. Украина, Россия – тогда для меня это не было так серьезно. Сейчас я – гражданин Франции.

Я не эмигрант. Не верьте тем, кто говорит, что эмиграция – это счастье. Пусть не врут. Когда ты не эмигрант, ты знаешь, что работаешь по контракту, по истечению которого возвращаешься домой, это совсем другое.

С.К: Ваш дом – Украина или Россия?

Хороший вопрос. Дело в том, что в свое время я оказался на переднем плане борьбы старого с новым, отделения Украины от России. Во время августовского путча 1991 года я попал в Белый дом. И я снял все, что там происходило – внутри провел три дня и три ночи. В первый день там никого не было. Только мы с моим оператором, Володей Головней, который сейчас – главный оператор ОРТ. Пути господни неисповедимы…

С.К: Итак, вы приехали во Францию и начали работать на западное телевидение.

Да, это было престижно. 25 лет назад я снял для них один фильм об Украине – здесь тогда еще просыпалась независимость.

Мы снимали с французской съемочной группой в апреле 1990 года. Кто помнит эти дни? Первая независимая демонстрация на Крещатике, первый раз за 70 лет зазвонили в колокола Софии. В первый раз раввин прочитал молитву не там, где памятник стоит, а там где действительно был Бабий Яр.

Потом мы поехали во Львов, где Вячеслав Черновол был председателем облсовета. Там делили церкви – какие католикам, православным какие. Я тогда приехал с Леонидом Плющом, очень известным диссидентом, который был моим другом.

Фильм назывался “Из Малороссии в Украину”, он был показан на Западе, прошел там очень хорошо. В конце этого фильма была очень важная для меня вещь. Мы снимали историю о стену памяти жителей Киева. На фоне этой замурованной стены Евгений Сверстюк сказал очень важную фразу, ставшую руководством для моего нынешнего приезда в Украину: он сказал, что перед нами – мертвые зоны, а каждое поколение приходит для того, чтобы воссоздать обезображенное лицо нашего народа.

Поэтому я хочу ответить на ваш вопрос, относительно того, где мой дом – в Украине или в России. Для всех недругов я – безродный космополит. Хотя оказалось, что у меня и семья есть, и корни, и все болит. Я тоже думал когда-то, что я – интернациональный человек, гражданин мира. Верил в великий русский народ, делал много фильмов о российской глубинке. Я всегда знал, что правду жизни можно найти только на земле, а не на асфальте.

А потом что-то изменилось. Я поехал на фестиваль в Сан-Франциско. Там был прием на 80-м этаже. Я выглянул в окно и увидел мост Голден-Гейт. И меня осенило: они все, что есть в США, построили за 200 лет. А мы что за 200 лет построили? Мы недавно ехали по дороге из Николаева в Кривой Рог. Вы были там? Там такие ямы – в них хранит можно, даже рыть могилы не надо.

К чему я веду? Когда я начал слушать российскую пропаганду, увидел, что моих друзей, всех, с кем я вырос, начали называть бандеровцами и фашистами, мне стало обидно. И осознал себя, как часть этого народа. Мне стало, что называется, “за державу обидно”.

90% моих друзей стали “крымнашистами” – мне просто пришлось разорвать с ними отношения.

Время, в которое мы сейчас живем, – очень сложное. Но мне показалось – и в прошлом году, и в этом, – что в Украине что-то по-настоящему изменилось.

Я ведь сюда часто приезжаю. Здесь мои родители похоронены.

Я почувствовал, что какая-то энергия стала идти от общества, не от власти. Что общество приняло на себя функции государства – все эти волонтерские движения, это ведь то, чего не учитывал “старший брат”. Это было чудо. 25 лет назад один философ из Львова мне сказал, что Украина беременна украинской нацией и никак не может разродится. Я думаю, что на Майдане она разродилась. Красивая метафора?

Олег Базар: Красивая.

И это правда. То, что происходит сейчас в украинском обществе – это как айсберг, видна только вершина. Все эти изменения, полиция и так далее – это вершина айсберга. А я приехал, чтобы найти и снять невидимую часть.

А.Б: Нашли?

Мне кажется, что да. Мы совершившего большую поездку по Украине. Как я люблю. У меня есть кредо, как нужно снимать документальные фильмы.

Когда-то я снимал фильмы о городок Ефремов в Тульской области, в 300 километрах от Москвы. Известен этот город тем, что Чехов о нем написал две фразы. Первая – что Ефремов – самый грязный город, который он видел в своей жизни, а вторая – что все российские реформы доходят до Ефремова, там вязнут и дальше не идут. Поэтому я поехал в этот город и снял фильм “Фантом Ефремов”. Это место чернозема, там всегда туманы, поэтому я снял все, что там происходит, как фантом. А потом посмотрел в словаре, что означает слово “фантом”. Первое значение – картина явления фантасмагории, а второе – более интересное – кукла, на которой изучают повивальное искусство. Когда в крестьянской семье беременела девочка, отец ей делал такую куклу, и на ней мать учила девочку, как пеленать ребенка.

Так вот, Россия в ХХ веке для всего человечества – это фантом. Мы приняли европейскую идею марксизма и устроили у себя эксперимент. Ведь о чем пишет Маркс? О пролетариате. А какой пролетарский класс мог быть в России, аграрной стране, в 1917 году? 85% населения было крестьянами.

После плановой экономики все резко перешли на свободный рынок. В истории такое случилось впервые. Вышло, что мы, на постсоветском пространстве – такой себе полигон, на нас смотрят и учатся.

А.Б: А вы не думаете, что это пространство – не полигон, за которым наблюдают, а некий аналог цирка уродов для Западной Европы?

Ы.П: Нет. Не ругайте мою семью.

А.Б: Ну, смотрите. Если взять украинское искусство, получившее признание на Западе, то это либо фото харьковских бомжей, либо снимки донецких шахтеров в балетных пачках. Некая демонстрация странности — как раз, чтобы сытому европейском бюргеру было интересно смотреть и радоваться, что это не с ними происходит.

Не знаю. Может, современному зрителю и интересно. Но здесь ведь есть и другая культура. Всем казалось, что после русского авангарда пришел соцреализм и все, авангард исчез. Но это неправда, все эти люди существовавшего и работали все это время, пока был соцреализм. Илья Кабаков, например. Я снимал о них фильм – они устраивали баррикады во дворах, сжигали ненужные слова.

Режисер Йосиф Пастернак: «Я хотів зняти душу народу, і, мені здається, я до цього наблизився»
Фото: Макс Требухов

Эти люди, которых вы назвали, я их не знаю. Но я знаю, что картину художника Гриши Брускина “Фундаментальный лексикон” продали в 1988 году на Сотсбис за полмиллиона долларов. Но это не значит, что он стал всемирно известным художником.

С.К: А что является мерилом успеха документального фильма?

Для этого есть масса фестивалей. То, чем я сейчас занимаюсь – пытаюсь поженить авторский документальный кинематограф с геополитикой – это кино, которое нельзя отнести к одному формату. Эго не покажут по ОРТ.

Вам кажется, что есть зрители, которые с удовольствием “съедят” то, о чем вы говорили – бомжей и шахтеров в пачках, дикарей каких-то. Но это часть публики. Моя публика другая. Этим людям интересно понятий, что к чему, какие процессы происходят и по какой причине.

Единственное, чем я занимался все эти 25 лет – пытался разрушить мифы.

А.Б: Восприятие зрителей действительно разное. Раньше документальный фильм был уделом профессионалов, то сейчас, благодаря распространению новых технологий, его может снять любой. И если правильно снять, то у фильма будет огромная аудитория и резонанс.

Ы.П: Все изменилось. 40 лет назад, чтобы заслужит право стоят ассистентом возле камеры, нужно было 15 лет учится, пройти серьезный конкурс. Молодым режиссером считался 45-летний человек.

Но раньше мы же не подчинялись культуре, Госкино, мы подчинялись отделу пропаганды ЦК. Каждая камера была пронумерована. И когда 19 августа 1991 года я прибежал на студию и сказал: дайте камеру, я побежал снимать, мне сказали, что все камеры закрыты. Директор студии ответил: вот что скажет ГКЧП, то и будем делать.

Сейчас мы живем в другом обществе. Все стало медиа. И это правильно. Но многим кажется, что если ты снимаешь все, что шевелится, а потом это монтируешь, то ты уже документалист.

А.Б: Как вы можете конкурировать со всем этим?

А никто и не собирается конкурировать. Искусство – это, извините, не конкуренция. Искусство нужно не делить, а приумножать. Возможно, через 1000 лет какой-то придурок посмотрит то, что я снял в свое время, мое видение этого времени. Были великие люди – Сахаров, Александр Галич, Булгаков – я обо всех этих людях сделал фильмы.

С.К: В процессе съемок вашего фильма об Украине мы с вами говорили, что то, изменения, которые вы пытаетесь показать, не всегда очевидны даже для украинского общества, особенно если это происходит в глубинке. Вернемся к началу разговора: за счет чего можно передать эти изменения на экране и донести западном зрителю, который в принципе воспринимает Украину достаточно шаблонно? Как западном зрителю показать то, что неочевидно даже для нас?

Ы.П: Я хотел снять душу народа, и, мне кажется, я к этому приблизился. Но мы и Запад разговариваем на разных языках. Они мыслят иначе.

У меня был соавтор сценария – француженка, правнучка Александра Островского, драматурга. Она помогла мне с переводом на их “язык” нашей помеси Параджанова с Довженко и с Савченко. Сейчас, мне кажется, я стал немного понимать, как с ними можно разговаривать. Но это все интуитивно.

А.Б: Вы ставите себе такую задачу, чтобы снять фильм, который будет интересен западном зрителю?

Нет. Я страшно обижаюсь, когда мне говорят, что я делаю кино для французов. Мои фильмы смотрят и здесь, и там. Украинский УТ-1 в этом году показала два моих фильма – фильм о Галиче и фильм о Сахарове. А еще “Приключения Ромео” о Прокофьеве. У них были хорошие рейтинги.

Я делаю фильмы, как я их понимаю.

А.Б: А в чем принципиальная разница между документалкой для кинофестиваля и документалкой для телевизора?

Мои фильмы почти всегда попадают на фестивали, но все были показаны и на ТВ. Экспериментальные фильмы, видеоарт больше уходят на фестивали. Но есть масса институций, которые финансируют документальное кино – есть центрах кинематографии, фонды и так далее. В каждом французском облисполкоме, условно говоря, есть отдел культуры, который тоже может выделить деньги на кино. Ведь авторское кино можно снять на любую камеру.

Я не знаю, что ответить, когда у меня спрашивают, делаю ли я кино для фестивалей. Я об этом не думаю, а думаю, как лучше раскрыть тему. И как бы мне на старости лет не испачкать свой флаг.

Режисер Йосиф Пастернак: «Я хотів зняти душу народу, і, мені здається, я до цього наблизився»
Фото: Макс Требухов

С.К: Планируете каким-то образом дальше развивать тему Украины? Или это будет: зависеть от условий вашего канала?

Я бы с удовольствием. Когда я приезжаю в Украину, я здесь дышу кислородом. Мне здесь хорошо. Но для начала нужно завершит этот фильм, впереди еще долгий процесс.

А.Б: А вы снимали что-то о Франции?

Когда-то я предлагал снять фильм про один заброшенный французский город, очень красивый. Там когда-то была шахта. Сейчас ведь все ищут: где Европа сейчас? Где она осталась? И я написал проект об этом городе. Но на канале решили не делать кино про французов. Поэтому я могу похвастаться, что ни одного кадра в своей жизни не снял за границей.

Большую часть фильмов я сделал в России, а не в Украине. Мне казалось, что здесь ничего не происходит. Я приезжал сюда в 90-ые, когда фонари и общественный транспорт работали до 9 вечера. Не было эйфории. Киев был брошенным городом. А сейчас здесь можно дышать. Но во многих местах в Украине все еще нет нормальной инфраструктуры. Это нужно менять. Страна ведь не такая большая, она как Франция по размеру.

С.К: Я бы снова хотела вернуться к тому, о чем мы говорили в начале нашей беседы – о “крымнашах”. Как вы для себя объясняете: почему люди массово сошли с ума на этой почве?

Это ведь не только в России, многие украинские эмигранты тоже такие.

Это люди, которым можно было промыть мозги. Сколько ведь денег на это было потрачено.

С.К: Но ведь вы застали шестидесятников, застали то, что происходило в 90-е, видели все эти революционные настроения.

У меня нет ответа на этот вопрос. Я не ожидал, что так будет. Мне казалось в 90-ые годы, что обратно, в Советский Союз, дороги нет. А, оказалось, есть.

Режисер Йосиф Пастернак: «Я хотів зняти душу народу, і, мені здається, я до цього наблизився»
Фото: Макс Требухов

Источник.

Добавить комментарий