Рефлексии за Радамесом

Рефлексії за Радамесом

Анжелина Швачка и Валентин Дитюк в премьере «Набукко»

 

В премьере «Набукко» Дж. Верди (Национальная опера Украины) — о приключениях бедного еврейского народа — партию Исмаэля (племянника иудейского царя) руководство театра демонстративно отдало не народным (и даже не заслуженным) тенорам страны. А дебютанту-новичку, юному дарованию. Которых мы из номера в номер в различных жанрах стараемся поддерживать на этих страницах.

Юный тенор Валентин Дитюк не так давно отхватил Первую премию на конкурсе имени Н.Глинки. Там же стал фаворитом жюри и публики. Теперь в нашей Нацопере он поет Ленского, Шуйского, Исмаэля. И пока только присматривается к Радамеса («Аида»), поскольку партия требует большего закалки и большего вокального опыта.

А этот голос — молодой. И важно его не деформировать, не испортить.

О его голос в театре говорят уважительно: «Ровный во всех регистрах», «Беспроблемный верхний регистр», «Очень красивый тембр».

Одно слово, наши представления о успешного тенора — в том или ином сюжетном контексте — богатые на картинки солнечные. Обязательно толпы поклонниц. Непременно высокий волшебный напевный мужской голос (от малой до второй октавы), что ласково щекочет какие-то подсознательные зоны нервной системы.

В таких голосах обычно пряный романтический привкус, что порождает ряд волшебных ассоциаций, навеянных разными-разными партиями из разных-разных опер, выполненных Паваротти, Лемешевим, Соловьяненко, Карузо, Козловским, Атлантовим. И даже, прости Господи, Басковым.

В таком теноровому разноголосье привкус мечты и наслаждения (иногда солодкавості), есть надемоційність и умеренный пафос.

Образ тенора, который не может завязать себе шнурки на ботинках (ибо такой необъятный, как родина), — все-таки знак архаического оперного прошлого: на таких Ленских спрос в европейском театре немного упал. Ушлые продюсеры поглядывают в сторону младших и голосистіших.

В сторону нашего героя тоже посматривают европейские продюсеры. Но о дальние горизонты мечтать пока преждевременно (хотя он уже числится приглашенным солистом Латвийской оперы). О таких артистов, как этот, Роман Григорьевич Виктюк частенько говорит: «Бедный ребенок!» Не материальный смысл вкладывая в словосочетание, а подчеркивая герою скромность, невідшліфованість «закулисьем». А также ту стадию первичного артистического восторга, которая пока что далека от возможного циничного оперного прогресса в дальнейших репертуарах, распределениях, международных гастролях.

…Скромно одетый, обходительный в разговоре, жизнью не тертый, он принял в репертуаре Нацоперы Исмаэля, Ленского (и остальные) как подарок судьбы и теперь («бедный ребенок») открывает мне страшную тайну. В своем интересном детстве в Запорожской области никаких опер он не слышал вообще. Никогда. Возможно, по радио тогда передавали только шансон? Или другой репертуар? Но опер он точно не слышал.

— А, вообще, когда впервые услышал оперу? Скажем так — вживую?

—Только лет 8 назад. Когда приехал в Киев. Это был «Борис Годунов» М.Мусоргского. Я сидел высоко на галерке. И был потрясен. Опера меня очаровала мгновенно. И я понял: только там моя жизнь.

Прерывая собеседника, говорю, что именно эта постановка в нашем театре страшно архаичная. Ей уже лет сто (поставили еще в 1986-м). Там бородатая сценическая технология (раз лупят молотками, когда меняют декорации). А он непреклонен: «Там главное — музыка!» И с этим трудно спорить. Теперь он и сам выходит на сцену в «Годунове»: партия Шуйского.

— Над этим образом мне работать интересно и страшно.

— А что пугает?

—Это взрослый, умный, хитрый и коварный человек. Он старше меня раза в три. Конечно, трудно понять его, непросто объяснить все его хитрости. Я же не пережил столько, сколько персонаж оперы. Но то, что герой отрицательный, — это испытание для тенора.

— Только что ты сделал Исмаэля в «Набукко». Тоже герой не подарок. По сути, предатель. Еврей, будто предал свой народ. Как на сцене тебе, исполнителю, оперному артисту, оправдать такое предательство, даже когда это не реализм, а оперный декор?

—Здесь может быть оправданием только его безумная вера в свою любовь. Вера в Фенену. Это я так объясняю. Возможно, кто-то объясняет иначе?

Его Исмаэль появляется в «Набукко» не на белом коне, но в белых роскошных одеждах. Они в нашем театре всегда провоцируют вопрос: почему же раньше — даже в оперных сказках для взрослых — люди одевались так пышно, роскошно, будто на бал-маскарад, а при этом еще воевали-страдали и убивали друг друга?

То есть декорации-костюмы здесь (в «Набукко») — «сказки народов мира». Режиссерская партитура: классика — бессмертна.

Однако исполнители, лучшие из них, чарами голосов творят историю человеческую, эмоциональную, вневременную. Неважно, когда Верди создал свой шедевр (кстати, изначально не признанный глупыми «специалистами» его эпохи). Его музыка вечна.

Исмаэль (В.Дитюк) окружен мощными дамами. Фенена (Анжелина Швачка, меццо-сопрано) и Абигайль (Людмила Монастырская, сопрано). Оказавшись в таких художественных тисках, в невольных объятиях таких сильных оперных фемин, другой юный тенор тут бы и скис, знидів, растерявшись. А это невольно, без надрыва, будто идет на внутреннее сопротивление — им обоим. Этим звездам-примадоннам и Шевченковским лауреаткам. Когда Андрей Гончаров говорил молодой актрисе Евгении Симоновой, которая играла Заречную: «Никогда не пытайся переиграть Доронину (Аркадину)! Она сама уничтожит тебя своей энергетикой!» Так и в нашем оперном случае трудно переиграть-перепеть вокальную и энергетическую очарование той же Монастырской. Когда уже вышла, то сама. И центр внимания — она.

— Интересно, а как ты все-таки сопротивляешься ее энергетике, надо же и себя показать, и не потеряться?

—Прежде всего — на сцене мой персонаж. И уж насколько мне хватает ума и способностей, пытаюсь поставить себя на его место. «Соревноваться» с энергетикой таких исполнительниц, как Людмила Монастырская, конечно, бесполезная вещь. И нет такой цели!

Но вместе с тем стараюсь проживать историю отношений в «Набукко» — искренне, честно.

Именно Монастырская когда сыграла в моей судьбе важную роль. Она пригласила меня, еще студента, принять участие в своем концерте в филармонии. Познакомила со своим менеджером. Скажем так — протянула руку.

Она сама — удивительный человек. Скромная, естественная, очень достойная. С ней никоим образом не связывается представление о «примадонство», о какую-то напыщенную звездность. Ничего подобного! Одно слово, я ее очень люблю и очень благодарен ей за то добро, которое она сделала для меня. Возможно, мои педагоги и подсказали главное — важно петь душой.

— После успеха на конкурсе имени Н.Глинки тебя вроде приглашали на службу в Большой театр? А ты не пошел. Почему? Политика? Или экономика — мало предложили?

—Причины разные. Одна из них — мой голос. Что я имею в виду? Для тенора важно преждевременно не браться за определенный репертуар. То есть важно, сохраняя голос, дать ему возможность органично взрослеть, развиваться, набираться силы. Скажем, в нашем театре художественное руководство меня не «грузит». Не заставляет брать драматический репертуар. Вообще, здесь ко мне очень хорошо относятся. Анатолий Анатольевич предлагает новые партии. Вот на подходе Альфред в «Травиате». Приходите, кстати. Петр Яковлевич подсобил с общежитием на Оболони. Теперь я там и живу.

— А почему в общежитии? Может, проще снять однокомнатную, оградив себя от «хора» общей кухне?

—Квартиру снимать дорого, даже с моей зарплатой. А так теперь я могу маме отправить хотя бы две тысячи гривен. Надо же как-то ей помочь.

Наш тенор (тут важное уточнение) родился в поселке Степногорск Запорожской области. Его отец — инженер, мама причастна к делам строительным. С детства мама приучала его к народных песен. Потом он играл на аккордеоне (учился в музыкальной школе).

Период мутации голоса — очень сложный для всех подростков — совпал в его жизни с ужасом. С аварией. Долго лежал в больнице. И в этот самый тяжелый период просто молчал. Была серьезная травма головы, чрезвычайно сложные операции.

На более 8 месяцев будущий Исмаэль выпал из активной жизни. И его физическая активность была во всем ограничена.

Потом, слава Богу, стал на ноги, начал серьезно работать с педагогом по вокалу.

— В 17 лет уже стало понятно, куда ведет меня мой голос…

Когда поступал в консерваторию, то на 10 мест претендовало 120 абитуриентов! Однако специалистам понравилась природа его голоса. И вскоре — победа на конкурсе имени Н.Глинки. И сразу — четыре диплома.

И… не менее серьезная борьба не только за силу собственного голоса, а еще и за себя самого.

— Лишний вес у меня с детства… И только за последнее время я сбросил 40 килограммов…

— Сколько?!

—Ровно столько. Надо же быть в форме. Прежде всего, это важно для здоровья. Ты чувствуешь себя легче, не так устаешь. И для репертуара это важно, конечно.

— На вокале никак не сказывается заметное освобождение от веса?

—Это в том случае, если худеешь очень быстро и не занимаешься спортом.

— А как насчет диеты — для тенора? Есть же какой-то секрет, который в Интернете случайно прочитает Пугачева и похудеет против нынешнего?

—Вот теперь пост. Сам Бог велел не злоупотреблять. Я категорически отказался от всякой «химии», то есть колбасных изделий. Отказался от изделий из муки. Не ем с июля хлеба — и чувствую себя прекрасно. И потом — вы же не будете отрицать, что теперь, к сожалению, даже качество хлеба уже не та.

Конечно, в борьбе с лишним весом велика роль движения. Поэтому надеваю старую куртку и по несколько часов пешком хожу по Оболони…

— Понятно, движение — это жизнь. А вот для тенора, на твой взгляд, какой возрастной период самый идеальный, в вокальном плане?

— Полноценный голос именно тенора формируется, пожалуй, именно с моего возраста — 20-25. Потом голос может «расти», развиваться — лет до 35.

— А когда тенору уже поздно формировать голосовой
аппарат?

—Поздно не бывает никогда, если есть «что» формировать. Для кого-то и в 50 не поздно. Я же вижу свой репертуар до 35 лет как лирический, потом — драматический.

— То есть потом Радамес, другие.

—Разные теноры по-разному зависят от школы, от техники. Можно и в 60 лет прекрасно петь, а можно и в 30 быть никому не интересным.

— Кто из великих теноров уже на склоне лет, на твой взгляд, сохранял высоту и красоту голоса?

Паваротти. Он прекрасен.

— Если знаешь, в древние времена существовали целые «мафиозные» группировки поклонниц вокруг Лемешева и Козловского. Они соперничали. Когда теперь в старых грамзаписах слушаешь того и того, что чувствуешь? Много ли в них архаичности, чопорности?

—Потрясающие тенора. И в их времена была именно такая особая культура и манера исполнения. Она считалась эталонной. Лемешев невероятно техничный, начиная с верхнего регистра поет идеально. Козловский — непревзойденный! Это наш украинский тенор. Еще Анатолий Соловьяненко, Константин Огневой.

— Думая о Радамеса или мечтая о «Риголетто», не зазираєш время еще и в партитуры Вагнера?

—Ну когда уже не страшно терять голос, тогда и начинают петь Вагнера! Музыка у него гениальная, но невероятно сложная. Требует выдержки, даже выносливости. Возможно, все-таки раньше Радамес? Или Герцог из «Риголетто»? Мне кажется, хорошо сделав Герцога или Радамеса, тенор может быть уверен в себе полностью.

Хотя, например, для моего голоса сложный Россини, который предусматривает особую эластичность голосового аппарата. Скажем, за рубежом отдельные исполнители, если поют Россини, то свои карьеры полностью посвящают только ему. Конечно, хочется попробовать и Моцарта. Одно слово, много желаний и много рефлексий.

— Как ты относишься к банальной формулы, мол, «публика дура»? Причем неважно, где она такая есть, — в драме, опере или цирке?

—Ну знаете, у меня же работа такая — народ развлекать. Или развлекать, или доводить его до слез. Но главное — нравиться этому народу. Если же не понравилось, если меня не приняли, если мой голос не проник в души, то к чему здесь публика? Получается, «дурак» кто-то другой…

Источник

Добавить комментарий