Произнесенное слово…

0
138

Мовлене слово…

 

Говорят: «Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать». С этим невозможно согласиться (или заменено было бы в таком случае «Видиш, брате мій…» на «Слышишь…»?). Слова античных поэтов видим, черным по белому, на бумаге. И не слышим голоса, что доносил слово до слушателей, не наслаждаемся прозрачностью афинского воздуха, без которого не было бы тех голосов. «Слова, которыми владею, — это лишь воздух, а все-таки утешаю ими слушателей» (из надписи на греческой вазе; речь, очевидно, о поэзии Сапфо). Знаем, что древние поэты писали, и только догадываемся — как писали. В том «как» — именно в живой голос воплощена поэтическое мастерство, что вводила слушателя в самые тонкие сферы человеческих чувств. Имели бы мы сейчас возможность услышать, скажем, Горация — шана до античного слова была бы у нас и искренней (не воспринимали бы «на веру», что тот же Гораций — великий поэт), и глубже.

Противоположность к голосу, которым озвученное слово, — шум, присущее нашей эпохе многословия, что граничит со своей противоположностью — молчанием («они безответны в своем шуме!» — удивился бы, попав в наш день, склонен к парадоксальному высказыванию Еврипид). Через тот повсеместный, форсированный децибелами шум сегодня нелегко пробиться живому голосу, а без него теряет свой смысл известное утверждение о язык, что она — «душа народа»… Среди тех голосов, которые все-таки пробиваются сквозь хаос нынешнего мира, через его «невыносимое патологическое многословие», — голос Святослава Максимчука.

Пробивается, заметим, не силой (хотя голос Максимчука отнюдь не из тихих), а красками души, богатством ее струн: в Максимчуковому репертуаре — десятки и десятки авторов. Прежде всего — классики нашей литературы: Г.Сковорода, И.Котляревский, Т.Шевченко, И.Франко, Леся Украинка, Ю.Федькович, В.Стефаник, Лесь Мартович, Марко Черемшина, С.Руданский, В.Самойленко, А.Маковей, Есть.Маланюк, В.Барка, Есть.Плужник… Дальше — не скованы страхом, свободные голоса шестидесятников, уже ровесников С.Максимчука. Среди них — немало его собратьев-единомышленников… В тех просторах — и произведения выдающихся европейских поэтов, преимущественно в интерпретации гениального М.Лукаша и И.Франко (а еще же — не изданы и до сих пор из-за отсутствия средств немало произведений Г.Гейне, Ю.Тувима, К.Гавлічка-Боровского, других авторов).

Особый резонанс получила программа литературного концерта по книге Расула Гамзатова «Мой Дагестан» (в переводе Диодора Бобиря), который состоялся в Киеве в Доме архитектора. Чтобы почувствовать, какой была атмосфера в зале и какую смелость проявили те, кто пришел на концерт (что уж говорить о чтеца?), достаточно напомнить, что самые острые пассажи «Моего Дагестана» С голосом.Максимчука прозвучали в конце мая 1972 года — в глухую сутки «маланчукізму»… кстати, не за каждым Максимчуковим выступлением, а их и зрахувати нечего, — интересная, действительно детективная история. Воспоминания чтеца (их обязательно надо писать!) были бы яркими страницами драматической истории нашей культуры, ведь речь идет о живое слово, которое будило, противостояло страховые, на котором держался и держится каждый бесчеловечный режим: отступает страх — падает режим.

Поэтому все названные авторы (их перечень здесь неполный) — голосом Святослава, но каждый из авторов сохраняет в голосе чтеца признаки своей тональности, своего колорита: читает же не просто декламатор-актер. А все-таки С.Максимчук, не только как гражданин, но и как актер, предпочитает оставаться собой: найрадше озвучивает тех авторов, те их произведения, которые созвучны именно его души, — обращает внимание на сковородинську «сродность». А что декламация — это своеобразный перевод (с бумаги — на голос), то сразу и М.Лукаша вспоминаем, который тоже, в отличие от своего собрата и единомышленника Г.Кочура, неохотно перевоплощался — скорее претворялся в слово, что соответствовало струны именно его души. Ключевые слова Лукашевих переводов (они и у Франко) — «порыв», «рвать», «разрывать»; звучат они даже там, где в оригинале — нечто противоположное, скажем, тягучая верленівська негу или, как у Лорки, фольклорная тоска («Песня всохлого оранжевого дерева»). Решусь предположить, что и в Максимчука доминирует такая нужна в наше время поривна тональность, и если бы он стоял перед выбором, в чьей версии, Г.Кочура или М.Лукаша, произносить «Осеннюю песню» Верлена, то выбрал бы, я уверен, Лукашеву поривну ритмо-мелодику.

«Знать и помнить — разные вещи», — заметил Сенека.
С.Максимчук не просто помнит, а знает то, что произносит наизусть. И те знания (нашей истории, нашей литературы, нашего украинства) — составляющие его голоса, его краски, его интонации, без чего и не назовем голоса живым голосом. С.Максимчук акцентирует «огонь в одежде слова», сам стремится стать тем огнем. В этом — жизненная позиция чтеца, а за эту позицию, знаем, по голове не гладили и вообще редко гладят. Одно слово, в декламировании С.Максимчука подивляємо не так блеск, что от художественного выучки (блеск — холодный), не «одежды», а именно тот франковский «огонь» — квинтэссенцию жизни; не жизни в целом, а именно национального нашей жизни.

Подивляємо — и память, ее просторы: когда и кого из той сотни авторов — целыми пассажами… Едва ли когда поймет человек, что такое память или запоминание. Но что-то таки можем выяснить для себя. Память С.Максимчука — это его забота словом, это — вхождение в слово: чтец не круг слова, он — в нем. А раз войдя в него, он уже не збиватиметься: он видит весь озаренный словом пространство воспроизводимого текста. «Па-м’ять», кстати, если учитывать происхождение слова,— это, собственно, пространство, озираємо умом, душой. Чтец — видит. Не поможет никакая выучка, если притупится зрение души. В общем он же — и притупляется и ослабевает от чрезмерного, по большей части низкопробной пищи для глаза физического, которую производит индустрия развлечений (шоу-бизнес), что процветает в нынешней потребительской, информативной сутках.

Плиний Младший, описывая в одном из писем ход своего дня, отмечает, что среди других занятий время посвящает чтению латинского или греческого текста (конечно, вслух: чтение мысленно начало входить в практику лишь в III—IV ст. н. е.); читает «ясно и напряженно» — clare et intente. Даже не зная латыни, понимаем, что первый наречие касается физических свойств голоса, его чистоты и ясности (отсюда, кстати, «кларнет»), второй — его красок, интонационных колористических штрихов, от понимания текста, упомянутого уже знания, от сосредоточенного, с напряжением зрения и слуха души, его прочтения. Так лелеемый в древности живой голос приобретает своих красок в гармонии душевного и телесного (не от нарушения этой гармонии — нынешняя невнимание к голосу и влечение к шуму?). Если бы кто-то спросил, как С.Максимчук произносит любимые свои произведения Т.Шевченко, И.Франка, С.Руданского, В.Самойленко, Ю.Тувима, многих других поэтов, то самым точным описанием были бы, наверное, именно те два, тесно между собой связанные (или бывает свет без напряжения?), приведенные в письме Плиния слова — «ясно и напряженно»…

Устное слово, всячески подчеркивали античные, — идеальный образ времени: оно, как и время, невидимое, перелітне, его, как и времени, не отзови («Не вернемся, не вернемся…» — отвечают лета в нашей песни). И все же — отдадим должное и техническому прогрессу — сейчас имеем возможность возвращать произнесенное слово столько раз, сколько захотим, был бы только запись на соответствующих носителях. Возвращаем слово, но — не время, в котором оно было произнесено, и не воздух, что было носителем голоса (воздух, которым так гордились афиняне, ясное и прозрачное, — сейчас, насыщенное газами, ядовито разъедает мраморные памятники классической древности)… Наверняка же чтец имеет основания для радости, слушая записи своего сказанного, продолжающегося слова. Но к той радости, по крайней мере в Максимчука, приобщается спасительное недовольство: «…здесь немного по-другому надо… перепишу… и здесь…» Недовольство действительно спасительное, ибо спасает от самого страшного — самоудовлетворение, что несовместимо с творчеством, с прогрессом. Искусство произнесения, как и искусство перевода, — это постоянное приближение к подлинника.

«А зачем все это?» — может удивиться кто-то из потребителей нынешней развлекательной продукции. «А зачем, — можно бы ответить вопросом на вопрос, — И. Франко (знаем из его писем) часами по памяти читал крестьянам текст «Одиссеи» в переводе П.Нищинского, и те, затаив дыхание, слушали Гомерове слово?» Конечно же, не для того, чтобы крестьянам не нудьгувалось, а для того, чтобы они привлекались к культуре слова, к свету, в слове, в целом к культуре, чтобы были национально сознательными, чтобы вверх шли («Я сын народа, что вверх идет…») — тропой познания… Тот же Одиссей, оказавшись на неизвестном острове, подумал прежде всего, каких людей здесь встретит: «неприветливых и диких или ясномовних»… много Ли той «ясномовності» в наше время, зря что таким стремительным (слово устное, письменное, печатное, электронное…), таким незупинним является технический прогресс человека?..

Поставим вопрос по-другому: много ли сейчас тех, кто готов прислушаться к той ясномовності?.. Представим себе, что С.Максимчук или иной чтец декламирует эту же «Одиссею» перед сегодняшним слушателем, пусть это крестьянин, пусть заурядный мещанин. Долго чтец «держать уши» (античная метафора) нашего слушателя?.. То, может, Гомер, «учитель Эллады», стал слишком примитивным для нас сегодняшних?.. Может, он до конца прочитан, осмысленный, прочувствованный? Ответ недолго искать. Ее вичитаємо, скажем, со слов Мичио Кайку («Видения: как наука изменит ХХІ столетие»): «Возможно, тенденция к образованию загальнопланетної цивилизации с эстетической точки зрения нравится не каждому. К примеру, среди экспорта из Соединенных Штатов видное место занимают кинофильмы и рок-н-ролл. Фильмы с участием Арнольда Шварценеггера чрезвычайно популярны, потому что они ориентированы на действия и удобоваримые для носителей разных культур… Хоть планетная культура может не каждому быть по душе, она будет полезна, потому что будет разрушать культурные барьеры по мере того, как мы будем продвигаться к цивилизации типа И»… Даже на упаковках пищевых продуктов, предназначенных детям, — «ориентированные на действия» металлические трансформеры-убийцы, страшные монстры… То ли с «культурными барьерами» не разрушаем и самой культуры слова, что должно бы быть и движителем, и мерилом цивилизации, ухода от грубой силы и дикости?.. Поэтому не Гомер слишком примитивный для цивилизации «типа И» — цивилизация этого типа не готова воспринимать Гомера…

Произнесенное слово С.Максимчука, — а это преимущественно слово сатирически заостренное, политически заангажированное, — наверное, напомнит нам Гомеровий выражение «крылатое слово» (невимовлене, еще в груди, оно, в представлении тогдашней человека, — «бескрылое, неоперене»), а также определения философов-стоиков: «Слово — это вдарене воздуха»; в этом же ключе, кстати, и поэтическая фраза Циприяна Норвида: «Наш крик до вас — как стрільно из пращи» («Спартак»). Своим мовленим словом (оно тоже иногда — «как стрільно из пращи») Святослав Максимчук умеет «достучаться» до современного слушателя, пробудить в нем подавленную бесконечными «шоу» неоценимую способность видеть зрением души — «сердцем жить». Наверное, не один кто-то из аудитории, которой адресовал свое слово чтец, ступил не просто за порог залы в нынешний мутный мир — ступил шаг в пространство, освещенное словом, и был тот шаг определяющим позиционным в его жизни. Потому что слово не только летит, улетает. Оно — на страже: «Я на страже круг их / Поставлю слово»…

Источник.