Правда Надежды

0
372

Правда Надії

 

Книга воспоминаний и размышлений Надежды Савченко «Сильное имя Надежда» презентована на Форуме издателей во Львове.

Украинская летчица, заключенная Россией, начала писать книгу во время голодания. До тех пор довольно иронично воспринимала просьбу адвоката Ильи Новикова записывать воспоминания для истории.

Истощенная голодом, но с верой в победу, приняла решение рационально использовать жизнь: «…как подумала, на сколько вопросов долго и нудно придется отвечать, если выживу и вырвусь на волю… Я решила: лучше один раз написать, пока есть время, чем сто раз повторять…».

Написала разговорным языком, а не высоким стилем, — настоящей, эмоциональной, лайливою.

В книге-свидетельстве излагает свою правду лишь о том, что видела или чувствовала: бой под Луганском 17 июня 2014 г., плен сепаратистов, голодание в российской тюрьме. Также — Майдан, Ирак, детство.

Автор постоянно акцентирует на недостатках системы, феноменах войны и сепаратистов, парадоксах России, стоимости жизни.

О довольно трагических событиях говорится без сантиментов. В тексте красной нитью проходит принцип — «Я не оставляю сил на обратный путь», а отсюда — уверенность, твердость, рационализм и довольно много… юмора.

Смех освобождает, облегчает страдания. Вот как описано не самый тяжелый — 73-тий день голодания, при потере 25 кг веса: «…»щелкнуло», а точнее — «крякнуло»!.. Лежу. Начинает вибрировать внутри. Начинает трясти сердце, руки, все тело. Сажусь. И, как на дискотеке в ночном клубе «светомузыка», начинает мерцать свет за доли секунды по несколько раз».

Правда Надії

Василий Артюшенко, ZN.UA

Эмпатия с таким остроумным текстом почти невозможна. В конце концов, этого и не требует Надежда. Писала, что тяжелее всего во время голодания — не действие, а «капание на мозги» родных, адвокатов с просьбой прекратить.

Она, скорее, стремилась показать возможную низость, жестокость человека. Когда объявила голодовку, «тюремщики обыскали камеру с особым цинизмом и насмешкой(…). В Москве даже соль в носке, которой уши грела, хотели забрать!».

И одновременно — хотела продемонстрировать, что добро сильнее: «У меня есть достойный пример. Мне написал письмо поддержки человек по имени Виктор… Он голодал в протест против оккупации советскими войсками Чехословакии. Сейчас ему 75 лет, и он написал, что в знак солидарности присоединится к моей голодовки, как он сказал, «тряхнет стариной».

В «Сильном имени Надежда» подтверждаются факты о «спонсировании» сепаратистов Россией, выстрелы снайперов для разжигания боя по обе стороны баррикад на «кровавое Крещение».

Наталкиваемся на частое высмеивание нелепостей. К примеру — пленную Надежду отвезли в мотель в России под названием «Евро» — «дешевая ночлежка с претензией на евроремонт. Свыше трассе с чебуречною рядом».

Приведя все эти факты, Надежда осмыслила стоимость жизни и свободы.

Свободы от врага, режима, но в первую очередь — внутренней. Ее возмущает написание многих заявлений на имя руководителя тюрьмы. Потому что это не начальство, а преступники, которые действуют против нее насильно.

Также ее раздражает слово «прошу» в установленных образцах заявлений. «И кто учит людей такой рабской психологии?! (…) Надо уже как-то отказываться от этих рабско-безропотных стандартов! Человек не должен мыслить в манере самоуничижения! Просят только тогда, когда хотят что-то, что не принадлежит тебе, или не заслужил, на что не имеешь права! А когда ты просишь у командира свой заслуженный отгул за
180 дней (полгода!) боевых дежурств отстоенной, а тебе еще и не хотят их давать, то это скотство бесить (…) начинает! А в тюрьме — то и подавно», — читаем в книге.

Тюрьма — это украденные, потерянные месяцы жизни.

В книге она размышляет и над своей ответственностью за чужую жизнь. Ведь «каждый человек, если она головой здорова, после боя не хочет думать, что именно его пуля попадет в цель. А по полю боя 200-х выносят, и каждый понимает, что все промахнуться не могли…».

Она же пишет: «Наверное, мне будет о чем поговорить с Богом… Но это Суд Божий, а не человеческий, и отнюдь не суд России».

Сестра Надежды Вера стремится выдать перевод «Сильного имени Надежда» для Запада.

Правда Надії

Василий Артюшенко, ZN.UA

Комментарий

Ростислав ЧОПИК, литературовед:

— Мэтр французского натурализма Эмиль Золя когда-то изобрел термин «экспериментальный роман». Это когда в определенную общественную среду погружается положительный ингредиент (попросту — хороший человек), чтобы стать индикатором на проявление его несовместимости с собой, то есть — индикатором его ненормальности, его негатива. Книга Надежды Савченко и является этаким «экспериментальным романом», с тем отличием, что Золя свои сюжеты и своих персонажей придумывал, как минимум — моделировал, ну а здесь — все «с натуры», стенографически, «научно реалистично» (как сказал бы ученик Золя наш Франко), вплоть до точных медицинских замеров на тему: сколько еще может выдержать человек, чтобы остаться человеком, сколько еще может выдержать Надежда, которая имеет право умереть только последней. К тому же вся эта стенография действительности, что кажется невозможно далекой во времени и пространстве, продолжается «здесь и теперь»: книгу Надежды читаю, когда ее автора перевозят для суда в ростовский Донецк.

Для Надежды Савченко не только российская «пенитенциарная» система, а вся Россия, эта великая абсурдная Тюрьма, является той «экспериментальной лабораторией», куда погружено ее, украинку, человека, который, «сидя в российской тюрьме, крепко держит за шиворот московского царька» (как завязывает в предисловии непревзойденный дед Свирид). Ведь тот московский царек уже осознал, что, сделав Надежду своей «личной заложницей», на самом деле сам стал заложником «ингредиента» «патологически честного» (когда о Стусе, в следственных отчетах), «ингредиента» на проявление несовместимости с честью и человечностью не лишь прогнившего путинского режима, но и всего российско-имперского образа жизни.

Эту книгу прочитает огромное количество украинцев, а значит — не-украинцев, среди которых последними станут, пожалуй, россияне. Но их интерес будет точно самым. Ибо от него будет зависеть — будет ли и в дальнейшем останутся «партачами жизни» (как сказала бы незабвенная Елена Телига), а, похмелившися с окончательного, итогового бодуна, в конце решат жить по-человечески.

Источник.