Отель двух миров

0
152

Готель двох світів

 

На большой столичной сцене — впервые — пьеса «самого» Мартина Макдонаха, одного из лидеров современной мировой драматургии. «Однорукий» (из Спокана) явился на сцену киевского Молодого театра, предложив зрителю увлекательную игру в три руки. Две руки — в героя Дмитрия Суржикова и одна (согласно сюжету) — у Станислава Боклана. Впрочем, и этих конечностей оказалось достаточно, чтобы создать рукотворный спектакль тарантіновської жестокости и вільямсівського сентиментализма.

Конечно же, во всем виновата она. Анжела, мать Кармайкла. Ей 88. А она белкой скачет по деревьям, пытаясь достать с верхушки воздушный шарик. Затем грушей падает на землю и ломает лодыжку. Ползает беспомощной черепахой по пустой квартире. И ждет спасительного звонка от сына.

Долго придется ждать. Он — «в командировке», «на войне». Держит маму на расстоянии вытянутой руки.

27 лет этот сын, Кармайкл, бродит по лесам и городам в поисках потерянной конечности. Верхней левой. Согласно авторской версии, однажды на него (еще юного) напали мерзавцы и прибили руку к железнодорожному полотну. Поезд мчится чистым полем — рука обрывается, как песня; срывается, как лист с того дерева, по которому скачет мама.

Одно слово, почти три десятилетия Кармайкл волком рыщет в поисках конечности и обидчиков. Поганцев уколошкав. А искомая концовка однажды вечером приведет его в заурядный отель. Тот самый, в котором живет еще один жилец — лучший друг продвинутых режиссеров — Мартин Макдонах. Раньше только британская, а теперь — и международная знаменитость, 45-летний король черной трагикомедии, человек с таким насмешливым взглядом, что и без слов понятно, как он относится к этому миру, к разным его насельников.

На территории Макдонаха, в разных номерах его «отеля», сосуществуют люди и чудовища. Часто и то, и то — в одном лице.

Нередко закоренелый цинизм, которым пропитаны его тексты, соседствует со нахабнуватою солодкавою сентиментальностью, даже сказочностью.

Макдонах составляет злые сказки — для взрослых. Не церемонясь в выражениях, не подбирая слов (хотя каждое его слово как в глаз влепил).

Готель двох світів

Если бы в одном таком отеле собрать героев темного гения драматургической провокации, то, наверное, они убили бы друг друга еще в первом действии. Расчленили на мелкие части. Придав процессу карнавального аранжировки.

Макдонах разумно отстранился бы от шабаша. И с определенной долей понурого оптимизма снова засел за пьесу.

Скажем, за «Однорукого» (2010-й).

В этом тексте драматург углубляет свою фирменную поэтику (многими оцененный и расчлененную в «Королеве красоты», «Сиротливому Западе», «Калеке с острова Инишмаан», «Человеке-подушке»). Некоторые драматургические приемы и обманки он доводит до стадии необратимого абсурда, сардонических поглядывая в сторону боевого кино 1990-х. То есть туда, где в четырех комнатах отеля марудяться бешеные псы, а надписи на табличках их «нумерив», очевидно, многими ожидаемые — «Криминальное чтиво».

Макдонах, прозванный западными критиками «Тарантино от театра», бьет наотмашь, с моралью не возится; троллит мифы и матрицы поп-культуры.

В «Одноруком», например, отелем бродят фантомы по валке американских кинокартин всех категорий: от «А» до «С».

Если Тарантино совсем откровенно пользуется завалами трэш-культуры, создавая на ее основе собственную авторскую культуру, то Макдонах, на мой взгляд, питается из двух источников и двух составных. Он использует уже переделанный (такими, как Тарантино) массив трэш-культуры. А второе его источник — на самом дне национальных мифов, библейских «сигналов» и фольклорных мотивов.

Похожий синтез проявляется странными аллюзиями в ирландском цикле. Аналогичное мерцает в «Одноруком». Сюжет которого раскручивается не в Ирландии, а в американском отеле. Где Кармайкл остановился на побывку. С предварительной целью: найти наконец давным-давно отнято, відтяте — свое, родное.

Встреча на дружественной территории западного короля черных трагікомедій и украинского режиссера (художественного руководителя Молодого театра Андрей Билоус) предусматривает интересный процесс.

Скажем так: они назначили это свидание в захудалом отеле, предчувствуя болезненную «неодинаковость» друг друга.

Два мира должны столкнуться на ограниченной площади. Мир западной трагикомичной ирреальности (достаточно рационально сконструирован Макдонахом) и мир открытой славянской чувственности, которая по-разному проявляется в спектаклях конкретного постановщика.

В макдонахівську розетку принадлежит вонзить украинский режиссерский штекер. (Увидим, как оно будет, заіскрить?)

Отель на сцене Молодого (художник Борис Орлов) — глухой диктовий угол, слабенькие стены которого насквозь прошитые старыми автоматными очередями. Эти следы развлечений предыдущих веселых подонков-постояльцев прямо сияют «многозвездочным» уровнем отеля. И контровой свет, что пробивается сквозь решето продірявлених стен, создает дополнительную аллюзию звездного неба. Фейкового Млечного пути, на котором заблудились четыре недоумки из пьесы. (Хотелось написать, что в таком сценографічному повороте неожиданный привет великому Д.Лидеру и его небу из «Тевье-Тевеля», но не знаю, как оценит такой пассаж госпожи Питоева…)

Одинокий мужчина (Кармайкл), что оказался в отеле-ловушке, не так «загнанный», как поставленный в угол. Как ставят в угол шкодливых детей слишком строгие мамы. Он качается маятником — туда-сюда. Настраивается на нервную игру, поскольку он — «однорукий бандит», человек — игровой автомат, давно вошел в азарт и никак не может остановиться. Или просто отсчитывает время, потраченное на поиски левой «подруги».

«Ночь будет долгой…» — хрипловатым тембром советского киногероя мог предсказать дальнейшие американские события герой спектакля.

Станислав Боклан (Кармайкл) сразу задает спектаклю нужный темп. Действие никуда не спешит. Никто никого в спину не подгоняет.

Разборки Кармайкла с дуэтом наркодилеров — Мэрилин (Дарья Баріхашвілі) и Тебе (Мирослав Кувалдин) — похожи на уроки труда в средних классах. Старый вуркаган учит молодежь правилам жизни — «понятий». Против которых эти два дурачки решили развести «бывалого» на 500 долларов, подсунув ему руку австралийского аборигена. В результате, поплатились за основание: теперь их конечности прикованы наручниками к батарее. Детей поставили в угол. Строгий учитель идет на перекур.

Готель двох світів

Пожалуй, это самый неравноценный время в спектакле — действие при отсутствии Кармайкла и еще одного персонажа (о котором позже).

У молодых актеров есть азарт, пробивается энергетика. Местами не хватает мастерства — держать зал и углублять природу черной трагикомедии самим фактом своего присутствия (в роли прикованных, обреченных, смешных).

Часть зрителей томится в ожидании Кармайкла (с его выразительной магической понурістю), остальные — еще одного пациента той же поликлиники.

«Еще одного» зовут Мервин. Играет его звезда всех нынешних сериалов — Дмитрий Суржиков.

Явления чудовища (от слова «чудо») вносит в макдонахівську историю про однорукого (как в пьесе, так и в спектакль) наркотическую дозу сюрреализма. И даже искомого многими зрительницами эротизма.

Портье Мервин — кажется, единственный уцелевший работник этого отеля, — вроде посланца других цивилизаций. С виду — спортсмен-затейник и альфа-самец. Если ближе — инфернальный субъект, одержимый загадочной страстью к обезьяны из зоопарка. В повадках Мервина, каким играет его Суржиков, есть нечто животное, подчеркнуто обезьянье. Этот рисунок артист точно и уместно обживает почти два часа сценического времени. Очевидно, памятуя (по Дарвину), что и этот человек, и Человек (вообще) произошли от одной обезьяны.

Мервин наполняет безумну историю Макдонаха неким биологическим абсурдом. Конечно, все люди — братья, но будем помнить и о братьях наших меньших. И если рассматривать текст Макдонаха, условно говоря, по периметру, то в киевской истории Мервин получает наконец свой звездный час: становится важнейшим углом американского трагикомического черного квадрата. Без него такая трагикомедия была бы однорукою.

Решение образа Мервина — театр представления, театр заигрывания и соблазнения. Этот персонаж, заигрывая с белокурой Мэрилин, делает это преимущественно для себя, для собственной потехи. Мервин-Суржиков заблудился в пустоте гостиничных номеров своего зрешеченого отеля, долго ждал «их» всех — ну когда же? Наконец встреча с активными жильцами прямо-таки толкает его к бенефису.

Цыганочка с выходом! Глаза в глаза со зрителем.

Когда на некоторое время завесу запнуть, Мервин-Суржиков возникнет на авансцене как послание от Боба Фосса. Он похотливо смотрит в зал грустными округлившимися глазами; извергает в публику немыслимые рулады о своей интимной бытия, ранее спрятанное за фасадом отеля.

В голосе — ехидные интонации проповедника и терпкие обертоны фигляра, бесстыдные приколы зрелого стриптизера (стриптиз душевный, конечно) и настоящая душевная ранимость.

Опасность превратить эту затею Мервина на «спектакль в спектакле» режиссер прекращает в нужном месте. Когда на сцену наконец возвращается (после очередных поисков утраченного), собственно, заглавный персонаж — Кармайкл.

Станиславу Боклану предлагается прямо-таки адская актерская миссия — максимально отойти в этом образе от принципов «театра представления» (можете представить чудеса жонглирования, если бы роль решили в экстравертном клоунском ключе). Здесь — наоборот. Кармайкл-Боклан существует в тисках двоякого режиссерского задания. С одной стороны, его герой — технология психологического портрета: «я — в предлагаемых обстоятельствах». С другой — необходимость такого себе мейєрхольдівського стресса: «я — против предлагаемых обстоятельств». То есть «играю на сопротивление» — и внешний канве текста и заданной эксцентричной ипостаси однорукого мужа-изверга.

Готель двох світів

Боклан предлагает «проживание» — через внутреннее сопротивление самой жизни. Немного утрированно понижает голос. Добывает из гортани хрипотцу шерифа с допотопных американского вестерна.

Он прыткий, но движения его медленные и неуклюжие, при этом просчитаны, как у охотника, и подчеркнуто самоценны. За 27 лет, очевидно, этот романтик с большой дороги составил себе цену.

Судя по всему, и рука его — «бриллиантовая», если с таким неистовством все ищет и ищет ее, оставив дом и искалеченную маму.

Макдонахівський Кармайкл Боклан погружен в увлекательную вражду — не только с давними обидчиками, но и с самим собой. Со своими детскими и взрослыми неизжитыми комплексами. И еще с размеренной безцільністю собственного существования.

Игра в одну руку выдает в нем беглого каторжника, латентного маньяка, пациента психбольницы и, конечно, блудного сына и вечного скитальце.

Это — человек-цитадель, он — пуленепробиваемый. Скорее всего, такой тип ищет не руку, а собственную пропащую душу. Только где то яйцо, внутри которого игла?

А знает ли об этом мама, которая в неподходящий момент упала с дерева.

Готель двох світів

Во всем виновата она.

Позасценічна присутствие Анжелы (матери Кармайкла) ощущается не только в моменты, когда трещит телефон. Сам герой ведет постоянный скрытый нервный диалог — с ней. То есть со своим внутренним демоном. Который, возможно, когда-то, еще в детстве, сделал из мальчика-колокольчика — потенциального маньяка (как это делается, знает Альфред Хичкок, который снял «Психо», или Стивен Кинг, который написал «Мертвую зону»).

Погоня Кармайкла за собственной рукой — его бегство от матери, от ее пестливої и карающей ладони. От домоправительницы и домомучительки, которой она, возможно, есть.

27 лет скитаний — попытка договориться с демоном. Или хотя бы усыпить его бдительность, убаюкать это адское бессонница.

Момент, когда герой узнает, что мама наконец хряпнулася из дерева, отражающее в виде Кармайкла трагикомическую эйфорию…

Ну неужели в этой проклятой дистанции наметился финиш?

Здесь же (в связи с Макдонахом) и находится пропажа — рука. Она у него под носом — в чемодане, который он таскал почти три десятилетия, убивая по дороге плохих и хороших парней, отрезая им и правые, и левые руки.

Украинский режиссер в «Одноруком», как мне видится, не спорит с британским автором по вышеупомянутому поводу. Не поддается на провокационную соблазн черного дискурса. Там, где другой постановщик устроил бы из десятков отрубленных рук настоящую комнату пыток с музыкальными номерами в стиле «эксгибиционизм», этот — принимает руки несчастных как сюжетную неизбежность, которую надо терпеливо обойти, поскольку не бутафорией ценная черная пьеса.

Было бы неточно утверждать, что режиссер открывает двери в отель Макдонаха исключительно психологическим ключом. Или символическим ключом.

Іраціональність в этом спектакле рождается именно из «рационального», сущностного. Того, что предусматривают характеры и сердца четырех — Кармайкла, Мервина, Тебе, Мэрилин.

Макдонах для режиссера (и актеров), — собственно, и есть те самые «предлагаемые обстоятельства», которые надо понять, признать, принять. И далее через чувственное начало как-то объяснить то, что произошло в бісовому отеле.

Эмоциональная нить в этой постановке тянется, как бельевая веревка: от дерева, с которого свалилось мама, петлей зашморгує шею Кармайкла — он шипит, рычит, буквально задыхается.

Что же делать: в каждом номере Макдонаха прописано безумие. Режиссер и актеры, даже если сначала не подозревали об этом, скоро догадались.

Но, чтобы и зритель проникся необходимым градусом безумия, режиссеру нужна все-таки не веревка, а, скорее, суровая нить — для черной комедийной мешковины. Потому что режиссер-интроверт намерен заполнить игривую глубину Макдонаха подчеркнуто серьезным смысловым содержанием. Через характеры и их отображения. В комедии характеров, которую он выстраивает, он пытается прояснить сами эти характеры. И в наперед черной истории задать проблеск важного для него направления — экзистенциальной трагикомедии.

Поэтому строит спектакль в основном на крупных планах, на зонах недосказанности. На нарочно замедленном темпоритме, на сдержанных мизансценах.

Даже мрачная символика разбросанных по сцене рук-муляжей отсылает к стилистике умеренной театральности, которая исключает режиссерский волюнтаризм.

У самого Макдонаха и так достаточно насилия как метода открытия и познания мира. Поэтому режиссер как-то по-славянском милосердный, отходя (на основе такого материала!) от жестокого аттракциона с элементами калечение (хотелось бы увидеть эту пьесу в постановке А.Жолдака, например).

Запустив режиссерскую руку в туманное прошлое Кармайкла, постановщик хочет выявить то, что внутри. За пластом грима из небылиц и нелепостей. Поскольку поезд (согласно версии героя) не способен отрезать руку, как хирургическая пила: поезд откроет все тело. Поскольку любимая мама в 88 лет не способна прыгать по веткам.

Поскольку все это (то, что на сцене) — ложь, бред. Игра воображения. Рука «сбежала» от героя сама? Или герой ее сознательно отрубил?

В голове Кармайкла, каким играет его С.Боклан, постоянно звучит какая-то тревожная музыка. Саундтрек на заявку одного дозвонившегося. И сама макдонахівська история (несмотря порции пейоративної лексики, очень тактично сыграна) явно раскручивается только в одной больной голове. Похожей на гостиницу, продырявленный пулями.

А если не так? А если иначе?

Тогда для оппонентов (исходя из внутренней логики спектакля) режиссер припас другую возможную версию.

Кармайкл (маньяк, бандит, беглец) и Мервин (портье-самец-любитель обезьян) — два единоутробные братья случайно встретились в гостинице. Возможно, даже не случайно? В связи с Макдонахом, Мервин когда украл кактус у мамы Кармайкла (возможно, в своей родной мамы) и присматривал его так трепетно, словно это не кактус, а любимый старший брат.

У Кармайкла (в постановке) высокий порог чувствительности: этого гада трудно пронять — тут же наткнешся на камень.

Мервин — чрезвычайно низкий порог чувствительности: такой способен «выполнить обезьяну» даже от нежного щекотания.

Два мира, при этом оба — «брать»: жильцы одного отеля, одного сумасшедшего дома, оба сбежали из одного дома малютки. Два разных мира, которые гнездятся в их головах, — на самом деле мир един. Ведь это мир, в котором мирно устроились двое — Одиночество и Сиротство.

Здесь режиссер внутренне рифмует «Однорукого» с другой знаменитой пьесе М.Макдонаха — «Сиротливая Запад» (история о братьях). В той пьесе говорят: «жалость к себе и сиротливість…» И в «Одноруком» каждый чувствует к себе неописуемый сожалению. Будто осознает собственную ущербность, и однако через внешнюю браваду скрывает свою мужскую ранимость. В этом — природа их сиротства. И сами они — сироты американские.

Сиротство — как философия и в определенном смысле метафора этого спектакля.

Сиротство — как нарушение целостности, что порождает безумие.

И еще (иногда) сиротство — как блаженство (по-ахмадулінськи и по-макдонахівськи).

Из окон сироты-отеля открывается такой же темный сиротливая Запад, такой же сиротливая космос. И такое же сиротливе века.

Злые мечтатели и безпутні сироты-одиночки наконец встретились в гостинице под диктовим звездным небом. Неизвестно — надолго ли.

И, думаю, вам стоит увидеть, как сирота Кармайкл в финале сдержанно, но торжественно отмечает двойное явление счастья. Раньше — встреча с таким же сумасшедшим «сиротой». И потом — нахождение любимой руки. Найдя которую, обняв которую, прижав которую, он будто исполняет па-де-де — оживает, взлетает (смеется и плачет), внизу оставляя… свои неудачи.

Источник.