Ольга Балашова: «Развивать современное искусство невозможно в ситуации беспамятства»

Музей современного искусства – одна из намоленных тем в украинской культуре: о необходимости его создания говорят много лет, но только сейчас мы, похоже, приблизились к его появлению. Однако, как это бывает в таких случаях, вокруг этого процесса уже идут активные дискуссии. За последние годы заместителя директора по развитию Национального художественного музея Ольге Балашовій удалось стать не только двигателем перемен в Национальном музее, но и тем, кто очень активно лоббирует создание музея современного искусства во властных кругах. Концепцию будущего музея, которую Балашова два года создавала вместе с коллегами по рабочей группе, было принято за основу на недавней ескпертній встречи Минкульта.

Почему музей будет автономным, а не созданным на базе Нацмузея, какое именно искусство будет в его фокусе, откуда возьмется его коллекция и как процесс его создания повлияет секвестр бюджета, Ольга Балашова рассказала в интервью LB.ua.

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

Ольга Балашова

А.П.: Мы бы хотели поговорить о планах по созданию музея современного искусства и то, как они теперь накладываются на новую реальность – карантин и секвестр бюджета.

На самом деле мы просто вернулись к точке отсчета. Еще месяц назад у нас была надежда на то, что проект музея реализуют. Эта надежда еще не умерла.

Вообще эта история началась в 2017 году, когда мы выпустили пресс-релиз о том, что начали работу над концепцией музея современного искусства и что планируем открыть его в 2021 году – так мы пытались программировать реальность. Тогда мы понимали, что нужно просто начать об этом говорить, обсуждать проект с разными людьми и он прорастет. Так и произошло: проросло. Но потом что-то пошло не так. (смеется)

Почему в Украине до сих пор нет музея современного искусства? Конспект круглого стола

Ясно, что пошло не так – перестали удобрять.

Д.Бы.: На каком этапе стало понятно, что проект может состояться?

Когда Кабмин вышел с заявлением о готовности присоединиться к созданию музея современного искусства, потому что видит в этом необходимость.

А.П.: То есть когда появилась политическая воля?

Так. Впервые на таком уровне заявили об идее музея современного искусства, которая вышла из поля узкого профессионального обсуждения. Появилась программная заявление о том, что это их вектор движения, и мы поняли, что надо вступать в игру.

И с этого момента вы активизировали работу или концепция уже была наработана до этого?

Все уже было готово.

В 2017 году мы с Машей Ланько и Лизой Герман встречали вместе новый год, обсуждали планы на будущее и поняли, что наша среда не может развиваться при отсутствии понятной институции – музея современного искусства, который бы занимался развитием этого поля систематически, а не спорадически. Это должна быть организация-часть государственной политики, а не учреждение с аджендою, которая меняется в зависимости от того, есть ли бюджет у главного спонсора, или нет.

Тогда мы решили, что нужно начать работу на базе Национального художественного музея. Мы пришли к Юлии Литвинец, в которой создание музея современного искусства было записано в программе, с которой она подавалась на должность директора NAMU (Національнго художественного музея – прим.). В рабочей группе были люди, которые там работали – Юлия Игнат, Оксана Баршинова, Таня Жмурко и Даша Якимова. Кроме того, NAMU в разное время родило много других музеев – от него отделился Музей истории Украины, часть коллекции русского музея (сейчас – Киевская картинная галерея), музей декоративного искусства. Это большая история, в которой культивируется музейное дело.

Наша группа встречалась регулярно по пятницам. Потом мы получили грант на создание научной концепции музея от Фонда фундаментальных исследований, и в конце 2018 года у нас была мечта, которую мы презентовали не так давно.

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

Кто на тот момент еще был в рабочей группе?

Сначала были Маша, Лиза и я. Потом присоединились Оксана, Таня и Даша. Я была сторонницей идеи о том, что нам надо создавать музей как часть NAMU. Мы с Юлей Литвинец тогда еще учились в Киево-Могилянской бизнес-школе и наша с ней совместная дипломная работа заключалась в проекте создания институции внутри музея, которая имела бы трансформировать систему этого музея. Эта идея тогда очень меня вдохновляла.

Но изначально в группе были люди, которые наблюдали, как развивается музей и наша работа в частности. Например, Маша и Лиза, а также Илья Заболотный и Дмитрий Голец склонялись к тому, что новый музей должен быть абсолютно автономной институцией. Они аргументировали это тем, что этот институт должен существовать и двигаться в одном направлении, независимо от того, кто возглавляет нацмузей в очередной. Потому что каждый новый директор может развернуть развитие этого музея в противоположное направление.

Но такая же ситуация может быть и в очень автономном музее современного искусства – приходит новый директор, и все.

Именно поэтому мы предложили новую структуру, где все решения не могут приниматься только одним человеком. Есть что-то, ради чего эта организация создавалась, и важно заложить это в фундамент, создать определенную структуру, которая будет сама себя воспроизводить.

То есть, изначально вы решили заложить в проект предохранители?

Да, конечно. Для того, чтобы организация могла выполнять свою роль, которая, как мы сейчас понимаем, нужна нашему обществу и нашей среде. Нужно было заложить механизмы, которые бы обезопасили музей от бесконечной смены власти и того, что сегодня одни люди принимают решения, а завтра другие.

Д.Бы.: Я бы хотела уточнить про политическую волю от Кабмина, которая якобы вдруг взяла и возникла. Все же очевидно, что здесь сыграло роль твое личное знакомство с Бородянским, с которым вы учились вместе в KMBS и который оказался носителем этой «политической воли».

Надо сказать, что в нашей группе также учился и Алексей Гончарук, и Анна Новосад, и Андрей Ваврыш. Во время обучения мы с Юлей много говорили про этот музей. Наверное, это и сыграло свою роль – они видели нашу дипломную работу, ее обсуждали, критиковали и понимали, что это важно.

Когда эта команда пришла к власти, она искала какие-то большие амбициозные проекты для реализации – во всех сферах, не только в культуре. И нашла – то, что уже лежало на поверхности и было в информационном поле – земельная реформа, закон о рибейты в кино, музей современного искусства.

Я думаю, также свою большую роль сыграл Костя Дорошенко, которой является членом нашего экспертного совета и со своей стороны лоббировал историю создания музея современного искусства.

История с переездом Администрации президента в Украинский дом также возникла в этом контексте. Андрей Ваврыш был причастен к этому и предложил эту идею. Я думаю, что это также было продуктом нашего общения. Все, что с нами происходит, происходит в результате того, что в нас есть определенный круг общения, где циркулируют определенные идеи.

Д.Бы.: А ты лично поддерживала историю с переносом тогда еще АП в Украинский дом и создание музея современного искусства в здании на Банковой? Как на меня, это абсолютно абсурдная идея, где, кроме всего прочего, можно усмотреть потенциальный финансовый интерес Вавриша, который является крупным застройщиком.

Да, потому что в ситуации, когда у тебя нет вообще ничего, можно согласиться на такое. Хотя более логичным было бы передать дом под музей современного искусства – и мы об этом говорим с 2017 года.

Но сначала обсуждали вариант размещения гостиницы в здании на Банковой. Это финансово более выгодно, и поэтому предложить это здание музея означало для них сделать определенный жест.

Мне кажется, что до того, что интересы музея ставятся выше коммерческие интересы, надо еще дорасти. Что мы сейчас видим? Урезается бюджет на культуру, но не врезается обеспечения аппарата.

Новый офис для президента. Что музейщики думают о переезде Зеленского в Украинский дом

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

А.П.: То есть твоя позиция здесь такова, что лучше иметь что-то, чем ничего?

Да, моя позиция такова, что получить даже такое здание, как на Банковой – это все равно означает получить актив, с которым можно дальше работать.

Д.Бы.: Представь себе ситуацию: ОП переезжает к Украинскому дому, вам отдают здание на Банковой. Министр культуры берет на себя определенные обязательства. А потом через полгода происходит полная перезагрузка Кабмина, и все. Что бы вы тогда делали?

А.П.: Как построить структуру типа музея современного искусства в условиях, когда политическая воля меняется каждые пять минут?

Но это же не значит, что от таких проектов следует вообще отказываться! Я вижу в этом возможность для того, чтобы идти дальше. Это и правда был бы крутой инвестиционный проект, и когда бы достроили Музей Революции достоинства на Институтской, в Киеве был бы целый музейный квартал.

Мне кажется, я понимаю, как можно было бы действовать, если бы передача здания на Банковой музея все же состоялась. Но этого не произошло. Тем не менее, отказаться от нее и начать строить там гостиницу было бы никогда не поздно.

Д.Бы.: Ты сказала, что сфера современного искусства не может развиваться дальше без создания музея современного искусства. Почему?

Потому что развивать современное искусство невозможно в ситуации беспамятства. А у нас – тотальная и перманентная ситуация, когда мы постоянно изобретаем велосипед, постоянно начинаем с чистого листа, живем одним днем.

Если мы посмотрим на любой город, музей современного искусства стоит на одном из важнейших мест. Это магнит, вокруг которого все крутится. Это место, где дискутируются и обсуждаются вопросы того, что происходит и как двигаться дальше. Это пространство, где возможен диалог, где возможно привлечь миллион неизвестных и развернуть огромное количество альтернативных сценариев.

Нет ни одной европейской страны, где не было бы музея современного искусства. Это абсурд, что у нас до сих пор не появилось такой институции. Абсурдно, что мы не собираем артефакты современной культуры.

В Нацмузее мы проводим выставки, а дальше что? На деньги меценатов и УКФ мы издаем каталоги, которые удостоверяют то, что произошло, к ним можно обратиться как к части полученного нового знания. Тогда каждый следующий, кто захочет заняться определенной темой, не будет начинать с нуля. А еще же происходит невероятное количество событий, которые не архивируются. А это важно для следующего поколения. Потому что наше поколение менеджеров и художников будет, судя по всему сливают.

Д.Бы.: Почему?

Потому что мы только начали расправлять плечи, и по нам снова ударят кувалдой.

А.П.: Я думаю, наше поколение слить уже никуда не выйдет. Здесь лишь вопрос, когда придет и придет следующее поколение.

Друзья, ну давайте будем честными. Сколько раз все мы задумывались над тем, зачем нам все это нужно? Кому все это нужно? Не лучше ли уединиться, пойти читать лекции, писать книги и общаться в узком кругу своей мыльного пузыря? Такие мысли у меня появляются ежемесячно, если не еженедельно. Это выгорание. И я уже смирилась с мыслью, что мы станем удобрением для следующего поколения. Думаю, у них все должно получиться, потому что удобрение мы очень хорошее. (смеется)

Так или иначе, нам нужно продолжать историю. Поэтому мы придумали этот облачный архив, куда должны собрать все, на базе чего должен створитись музей современного искусства. Туда входит также и урбанистика, и фотография, и архитектура, и новые медиа, и мода – вещи, которые никогда не попадали в фокус музейных закупок.

А.П.: Расскажи немного о научную концепцию.

Мы определили точку отсчета – 1954 год, для нас это важно концептуально. Мы видим, как в течение ХХ века происходило расслоение искусства на живую, андеграундную линию и официальную линию, которая тоже в какой-то момент была живой, а потом забронзовела. На ее основе выросла история, которая существует до сих пор – со всеми союзами, академиями и так далее. Параллельно продолжает развиваться неофициальная альтернативная и полна смысла культура. Только сейчас, после Революции достоинства эти две линии стали немного сливаться. То отражается в том, что происходит вокруг национального павильона на Венецианской биеннале, с Фестивалем молодых художников (Биеннале молодого искусства), созданием новых институтов, с Шевченковской премией.

Шевченковская премия 2.0: перезагрузка главной культурной премии страны

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

Для нас все это – звенья одной цепи, финалом которого должно стать создание музея современного искусства. Он должен стать точкой отсчета, где мы бы смогли сказать: все, с этого момента мы начинаем нормальную государственную политику в сфере современной культуры и искусства.

Д.Бы.: Есть кому работать в новом музее и не придется ограбить соседние новосозданные институты, чтобы сформировать штат?

Это замкнутый круг. Пока у тебя не будет института, не будет людей. Пока не будет людей, не будет институции.

Я восемь лет работала в НАОМА и могу сказать, что на моих глазах вырос десяток совершенно блестящих людей, которые точно видят, читают и понимают больше, чем мы. Им просто надо создать условия, где они смогут реализовать себя.

История learning by doing – это наша история. Мы научимся через практику, общение, самообразование, осознание, через ошибки, через думание.

Мне кажется, здесь наглядный пример украинского кино. Просто немножко надо удобрить эту землю, дать возможности, финансирование, и оно прорастет. В каждой сфере есть люди, которые готовы работать. Пока мы готовили концепцию, мы увидели всех в Украине, кто способен на суждение, кто делает интересные проекты, кто пишет тексты, кого можно привлекать, кому можно ставить задачи и от кого можно получить феноменальный результат, который будет сопоставим с европейским опытом.

На встрече экспертов 12 марта звучал аргумент о том, что подобный музей обязательно должен быть в Киеве. Ты тогда ответила, что даже в названии музея есть слово «Киевский», однако это же идея национального уровня. Какое твое мнение относительно идеи создания музея современного искусства в Харькове, Ужгороде или где?

Очевидно, что людей, которые могли бы делать подобный проект, в Киеве больше, чем в других украинских городах. Затянуть их из столицы в другой город возможно, но это будет стоить дорого, и государство скорее всего не сможет себе этого позволить. А в Киеве есть люди, которые могут стать ядром нового музея.

Другой вопрос, что это не обязательно должна быть одна организация. Мы хотели бы максимально уйти от идеи вертикальной, иерархической структуры, поэтому изначально рассматривали идею общенациональной сети, к которой могли бы входить разные институции, которые бы активировали и поддерживали друг друга. Деля экспертизу и материалы через «Облачный архив», они могут одновременно конкурировать и объединяться ради лучшего результата.

И я хочу, чтобы все поняли, что создание этого музея – это не вопрос личных амбиций тех, кто якобы хочет возглавить эту структуру. Некоторые (например, Олеся Островская) обвиняет нас в отстаивании собственных «корпоративных интересов». Мне это, с одной стороны, смешно, а, с другой, больно слышать. Ну какие, черт побери, «корпоративные интересы»?

Имеются в виду интересы NAMU?

А.П.: Или частные?

Нет, частные: мои и той группы, которая принимала участие в работе над концепцией музея.

Вы слышите упреки в попытках «присвоить» себе новый музей современного искусства?

Так. Но мы ничего не «присваивали», мы создали эту идею. И мне очень обидно, что вокруг такого очевидно нужного и важного вопроса как создание музея современного искусства нет консолидации культурного сообщества.

Когда мы начинали работать над концепцией музея, у нас не было ничего, кроме осознания, что такой музей в Украине просто необходим. Поэтому мне смешно слышать упреки, звучащие в последние месяцы. Невозможно представить, что, начиная работать с этой темой, мы планировали, как «присвоить» себе музей.

Но ты понимаешь, что до момента, когда музей откроется, вам еще сто раз забросят подобное, а тебя и всех членов рабочей группы поименно спросят, не планировали ли вы изначально возглавить музей?

Понимаете, когда долгое время работаешь над какой-то идеей, она становится тебе близким, ты начинаешь в нее верить. Ты инвестируешь в нее свои силы и ресурсы. Ты начал работать над идеей музея современного искусства – и вот уже не представляешь без него украинского культурного ландшафта. В моем сознании эта организация уже работает.

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

Я не хочу быть директором музея современного искусства, и никто из рабочей группы этого тоже не стремится. Наше желание заключается не в том, чтобы что-то возглавить. Мы хотим работать вместе, у нас есть круг единомышленников. Нам хочется генерировать вместе идеи и смыслы, и видеть, как то, что мы делаем, кому-то нужно.

А в какой момент відпочаткова идея, что музей современного искусства должен быть основан на базе отдела XX-XXI вв. NAMU, изменилась?

Никто из Минкульта не обсуждал этого со мной или с другими членами рабочей группы. Ни Кабмин, ни министерство не сообщали нам «вот, мы хотим сделать музей автономной институцией». Мы реагировали уже на решения, принятые министерством.

То есть не было обсуждений этого вопроса в ходе встреч с рабочей группой министерства?

Нет. Первая рабочая встреча в Минкульте с участием Светланы Фоменко состоялась уже в феврале этого года. Только что вышла заявление о интенцию министерства активно работать над созданием музея, и создание музея появилось в Программе действий Правительства, мы сразу же на это отреагировали, собрав заседание рабочей группы.

Те участники рабочей группы, что являются сотрудниками NAMU, отстаивали идею создания нового музея на его базе. Но изначально речь шла о том, что новая организация будет иметь большую степень автономии, а не будет просто структурным подразделением Национального художественного музея.

Но мы изначально говорили, что не можем быть заложниками той коллекции, что уже есть в NAMU, ведь она является недостаточной. Поэтому мы начали говорить о «Облачный архив» и потребность сотрудничать со всеми украинскими музеями и частными коллекциями, которые работают с современным искусством. И это действительно развязывает руки во многих смыслах, ведь не надо тащить за собой бухгалтерию NAMU или ригідну структуру – все можно создать с нуля, и это может быть гораздо более гибкая и динамичная организация.

NAMU – не космический корабль, а старый «Запорожец», который мы из последних сил «тюнінгуємо». И это дает результат.

Происходит ли сейчас некая дальнейшая коммуникация с министерством относительно будущего музея? Какие следующие шаги, несмотря на сложности, вызванные карантином (например, анонсированное урезание бюджетов на культуру)?

Я думаю, что в этом году запланировано бюджета на создание музея не будет (Минкульт заложил это в бюджет на 2020 год 40 млн грн – прим. авт.). Сейчас мяч на стороне Минкульта.

То есть после встречи 12 марта дальнейшей коммуникации не было?

Нет. Но я думаю, что министерство и, в частности, Светлана Фоменко имеют сейчас гораздо более важные дела.

Ок, какие следующие шаги должны быть сделаны?

Насколько я понимаю, по результатам встречи 12 марта наша концепция была принята за основу. Всем присутствующим предложили высказать собственное видение. Если бы у кого-то, кроме нас, были какие-то наработки или идеи, они бы их высказали. Почему я так настаиваю именно на нашей концепции? Не потому, что она наша, а потому, что мы работали над ней два года.

Но вам, конечно, скажут, что из-за того, что она ваша.

На самом деле потому, что мы понимаем ее ценность. А еще потому, что альтернативы ей действительно нет. И все, кто работал над этой концепцией, и наш экспертный совет – профессионалы, которые представляют все сегменты культурного сообщества. Настолько проработанный другой концепции просто не существует. Ну вот так случилось, что мы готовились к этому моменту, а больше никто не готовился. Конечно, сейчас можно было бы начать создавать другую концепцию с нуля, но на это будет нужно потратить еще два года. А их нет.

Как можно пренебрегать такой возможностью, и начать все сначала? Как Ирина Подоляк (бывшая заместительница министра культуры – прим. авт.), что пришла на декабрьскую встречу экспертного совета и сказала: «что-То вы меня не убедили. А почему бы не начать с авангарда?». Но, как Ирина Игоревна сама верно отметила, она в этом вопросе не является профессионалом. А мы есть. То почему бы не дать нам делать то, что мы умеем?

ОК, то что должно быть сделано до конца года, чтобы вся эта история снова не повисла в воздухе?

Я, к сожалению, уверена, что так и будет.

Тогда надо об этом публично говорить.

Я действительно боюсь, что первым, на что «срежут» бюджет, будет этот проект. Потому что всегда легче отказаться от того, чего еще нет и никогда не было.

Но мне кажется, что концепцию музея все равно стоит обсуждать дальше. Не знаю, что в ближайшем будущем будет с запуском музея. Светлана Фоменко сказала на экспертной встрече 12 марта, что финансирование на музей этого года будет в декабре. Это означает, что до декабря есть возможность обсудить все вопросы.

Я думаю, самое важное сейчас – не прекращать обсуждать идею музея, чтобы она крепко-накрепко укоренилась в сознании людей. Чтобы точно было понятно, что при первой возможности – пусть даже это будет через год или два – она будет реализована.

Сейчас крайне важно заложить основы и создать на базе разработанной нами концепции структуру и виртуальный образ будущего музея, и уже на это приглашать директора. И тогда неважно, кто им станет.

Мне кажется, в этой ситуации будет правильно, если министерство как орган, что должен создать музей, возьмет на себя такую же субъектную роль, как Национальный художественный музей, начав работать над этой темой, и скажет: «Мы видим это так». Необходимо прописать структуру музея, зоны ответственности. Одним словом, использовать это время, чтобы создать видение, и «приземлить» ее к реалиям. Потому что мы писали концепцию так, как это могло бы работать в идеальных условиях, а теперь ее надо приблизить к жизни, и это как раз может сделать Минкульт. А уже потом объявлять конкурс и искать человека, которая наилучшим образом сможет реализовать произведенную видение.

Ольга Балашова: «Розвивати сучасне мистецтво неможливо в ситуації безпам’ятства»

Д.Бы.: Это очень правильный подход, но это как раз то, чего Минкульта всегда не хватало: умение сделать политическое заявление. Сказать: «Мы делаем вот это, с таким-то причинам».

А.П.: Подобное заявление бы четко показала, что создание музея современного искусства является частью государственной политики.

Так. Думаю, министерство могло бы создать рабочую группу, куда можно было бы пригласить не только нашу команду, но и других экспертов. И в таком составе продолжать рабочие встречи для выработки видения музея. Опубликовать ее, а уже потом объявлять конкурс на должность директора.

Считаешь ли ты, что, если это не будет сделано в ближайшее время, то процесс создания музея современного искусства может «зависнуть в воздухе»?

Так, безусловно. Этот сценарий представляется мне более реальным за тот оптимистический вариант развития событий мы только что обсудили. Но вместе с тем я думаю, что музей современного искусства больше не сойдет с повестки дня. Вопрос лишь в том, кто и в каком виде его сделает. Сейчас есть огромный интерес к этой теме в определенных частных лиц и инвесторов, которые хотели бы создать из этого какой-то проект государственно-частного партнерства: сделать музей современного искусства с привлечением частных средств, но под патронатом государства.

Есть много возможных сценариев. Но, если Минкульт не проявит субъектности, это сделает за него кто-то другой. Если эта тема уже вышла на такой уровень обсуждения, этим обязательно кто-то воспользуется. Вопрос лишь в том, сольются в одно целое реальный художественный процесс и государственная политическая воля или нет. И станет создание музея элементом реальной государственной культурной политики, мы и в дальнейшем будем с расщепленной сознанием.