Оксана Забужко: каникулы бенефіціантки

Оксана Забужко:  канікули бенефіціантки

 

Читательская публика имеет короткую память, и это общий кошмар издателей и писателей. Чтобы поддерживать покупательский спрос на близких к бестселерного уровня авторов и не дать их популярности остыть ниже доходной черты, первые должны прессинговать вторых: давай-давай!

Литераторы второго-третьего ряда расслабляются и получают удовольствие. И даже надувают грудь каждый раз с большими цифірками «новинок», полагая, что арифметическая сумма слагаемых приобщает их к высшей литературной математики. Так есть всегда и везде, даже среди французских классиков: «Мюссе оставил после себя сорок произведений, и я был счастлив, когда однажды узнал, что Альфред Жарри называл его сорок раз бездарным» (Умберто Эко, Жан-Клод Карьер. Не надейтесь избавиться от книг. — Л.: Издательство Старого Льва, 2015).

Литераторы первой линии зато всячески защищают свое право (или обязанность?) не пользоваться искусственными ароматизаторами-эмульгаторами вместо природного и порой длительного сбраживания мыслей-текстов. Но и они вынуждены реагировать на забывчивость аудитории, для чего мировой літпроцес произвел поддерживающую диету: пока пишется новое — перепечатывают старое с измененными обложками и предисловиями; публикуются до сих пор не известные публике тексты с учащейся ящика, объединены под одной обложкой с парой-тройкой свежих малоформатных рассказов/эссе; специально готовятся книги-разговоры, как-вот заметное прошлогоднее издание «Украинский палимпсест. Оксана Забужко в разговоре с Изой Хруслінською» (Кол.: Кладовка). Среди украинских писателей найфаховіше и эффективнее пользуется с этого промопублікаторського рецепта именно Оксана Забужко.

Одновременно с упомянутым «Палимпсестом» в харьковском «Клубе семейного досуга» 10-тысячным тиражом выходит ее сборник «Здесь могла бы быть ваша реклама», зладжена по принципу «три в одном». Для новой читательской волны — хорошо известные повести-рассказы включительно со славными «Полевыми исследованиями»; для фанатов — три до сих пор не печатные ранние произведения; для уравновешенного читателя, что реагирует не на количество, а на качество, — единственное новое повествование. Это одноименное с названием всей книги повествование — настоящее произведение изящной словесности; такая себе, так сказать, экзистенциально-цивилизационная ностальгия по зникомими тенями староєвропейського бытия, где человек-мастер больше всего любит хорошо деланной деле, а не в коммерческом выгоды от ее результатов. И не случайно, ведь сюжет разворачивается в Вене, бывшей нашей столицы, — возможно, это вообще лучшее произведение из широкой нынче темы «сумму за Габсбургами».

Конечно, дев’ятисторінкова новинка — слабый информповод, но вся вместе книжка некоего «Избранного» — от истоков до сегодня — имеет синергетическое воздействие, освещая писательницу на все стороны ее интересов и давая ход читательской фантазии представить, какой А.Забужко могла быть и почему стала такой, как есть.

Вот п’ятисторінковий этюд «Итак, это ливень», написанный в 1982-м году п’ятикурсницею философского факультета Киевского университета, о которой тогда никто не думал, что станет писательницей, поцінованою и за западными границами Украины. Это теперь знаем, что студентка уже писала стихи, экспериментируя с сочетанием различных стилистических регистров. Віршувальна традиция не всегда принимала от початківки такую дерзость, и она переносила свои опыты в более демократическую сферу: «Итак, это ливень» — классическая поэзия в прозе.

А шкіцик «Ища собора» написан еще раньше, в 1981-ом. Этот «образ-впечатление», по определению Ярослава Полищука (РЕ-визии памяти: литературная критика. — Луцк: Твердыня, 2011), — мастерская, в которой рождались «Полевые исследования», которые поначалу, похоже, планировались в импрессионистической манере Коцюбинского.

Многое о будущей писательнице Забужко говорит и рассказ «Жоравницькі» (1993), зладжене в стилистике исторических произведений Сергея Плачинды. Здесь фиксируем первые текстовые поиски исторического феминизма, писательница-философ трактует не так в гендерной проблематике, как в геополитических, так сказать, координатах. Вот вывод из истории вызывающе-строптивого поступка светской дамы XVI века (действие происходит в тогдашнем Луцке): «Так болезненный конкурс одной женщины за сохранность собственного «я» потянул за ремни, приводя в движение всю государственную машину». В этой же новелле находим первые конструкции позже фирменного Забужчиного «секса» — например, такое: «Выражение заласний, аж, казалось, вот-вот лакомо обведет кончиком языка зачервонілі уста». Для кого-то этот макияжные прием до сих пор ассоциируется разве что с немецким порно, для прозірливіших — означает «сексуалізовану психологичность» (Ярослав Голобородько. New Russian Alternative. Знаковые тексты помежів’я ХХ–ХХІ веков. — Х.: Основа, 2005).

В «Жоравницьких» видим и первые (все постоянные и настійливіші) аллюзии на современное политическое завіконня. В декорациях XVI века встречаем даже «черный пиар», даром что назывался тогда иначе и не был таким наглым: «Будто перевернулось на другой бок шаткое верцадло опінії, в которую всегда так ревностно заботилась госпожа Анна, и ее другой, покрытый образ, до тех пор никем в полный рост не виданный, випорснув на яв — и нечего было поэтому помочь!».

Найдем в сборнике, хорошо известное из нескольких публикаций рассказ «Альбом для Густава» (2005), написанное по следам Оранжевой революции и уже поэтому, естественно, вполне «политическое». В упоминавшейся книге «Украинский палимпсест» А.Забужко дает ему самооценку: «В этом рассказе зафиксирована такая атмосфера, такие эмоции, которые, подобно как в любви, можно переживать только очень коротко». Здесь — вся Оксана Забужко, которая еще перед первым Майданом сказала в интервью газете «Ратуша»: «Жить и писать — это не есть плотно разграничены между собой понятия».

Время от времени в непритязательной журналистике возникает ритуальное причитание: никто, мол, не смог доглибно проанализировать причины Оранжевого сдвига. Это — от лукавого невежества. Ватный нежелание прислушиваться имеющихся мнений не означает их отсутствия. Одно из таких объяснений — экзистенциального толка — содержится именно в «Альбоме для Густава»: «Перед лицом угрозы, надвигающейся в своей жизни не могло больше быть убежища, ни в доме, ни в работе, и мы вышли все вместе не просто из квартир на улицы, а за пределы своих жизней, за пределы собственного «я».

Забужко — хороший аналитик, твердо свидетельствуют ее многочисленные эссе. Вадим Скуратовский в предисловии к сборнику «сестра, Сестра» (Кол.: Факт, 2003) пишет о них как о «вспомогательные» жанры писательницы. А что как это не вспомогательный, а доминантный ее жанр? Рецензентка Ольга Вох даже отвергает сослагательное наклонение, утверждая, что писательница «тщательно переписывает художественным текстом работы Забужко-исследовательницы и Забужко-публіцистки. По сути, «Музей» — это художественная транскрипция идей, до того не раз высказанных автором в есеїстиці» (Буквоед, 26.05.2010). А перед тем нечто подобное отметил и Леонид Плющ в попытке разобраться с гиперактивным публицистической природой Забужчиного письма: «Позволю себе наглость: кроме Достоевского, не знаю здесь другого мерила-образца» (Литакцент, 25.01.2010).

То, что «прозу идей» Достоевского литературоведы единожды (пусть и осторожно, с извинениями-оговорками) потрактовували как художественную адаптацию его политико-философских взглядов, — не новость. Но честь приобщиться к мировому классика именно с этой стороны кажется Оксане Забужко сомнительной. Еще когда «обвинений» в безберегому публіцизмі не звучало, она обмолвилась в интервью газете «Киев сегодня» (2003): «Мои научные студии стали продолжением литературы, а не наоборот». Это похоже на оговорку по Фрейду «словами объяснений, / Словно потухшими сигаретами».

Последняя цитата — из книги «Стихи: 1980-2013» (Кол.: Кладовка, 2013), что ее госпожа Забужко также выпустила во время творческих каникул, наступивших после «Музейного» бенефиса. Вся поэзия под одной обложкой — хороший повод и вспомнить все, и разобраться с авторскими метаморфозами.

Первая ее поэтическая книга «Майский иней» (1985) — дебют как дебют. Здесь соседствуют афористические метафоры («снятся лифтам дома без потолков») с эпатажной грубостью («хай мой рот, как сигарету, розкурить»), однако критическая масса — то все-таки поэзия, недюжинная, не по годам зрелая. Дайверская по своей сути — ныряние в темные вербальные глубины смыслов.

Второй сборник А.Забужко «Дирижер последней свечи» выходит 1990-го. Она переполнена аллюзиями на классические примеры («там в траве где-то лежит / Председатель победоносной Нике»; «невинно убиенные историки вичахлих наций»), но это процесс болезненный, потому что тут поделаешь, кроме напівсказати? Поэтому «зазітхали испуганные свечи»…

Именно в «Дирижер» появляется образ Кассандры, что в более позднем творчестве стал, можно сказать, сюжетоутворювальним: «Господин Фердинанде, не езжайте в Сараево! / Мистер Джон, не езжайте в Техас! (…) Вот кто безработный, так это Кассандры — / Ныне, и присно, и пока мир!» Ясновидчі мотивы продвигаются обычно двумя каналами: феминными, как в видении-вспышки, что завершается строкой «Это могла бы быть я. Когда бы вышла за тебя, мой милый», и «политологическим» — «О, дай нам мужество — усидеть в мастерской / под яростный гул окрестных баррикад!»

Провісництво «близлежащих баррикад» сбылось очень скоро студенческой Революцией на граните » (1990). А уже следующая сборка А.Забужко «Автостоп» (1994) стала поезоаналітикою первого массового разочарования — почему-то везде и всюду повторяется, что первым разочарованием был Ющенко, и забывается о бесславную политическую смерть Кравчука. Вот диагноз массовой уныния от поэтессы: «Столько слов — как будто висхлих стручков, в которых тарабанит тьма!»

Какое-то время она (да и наверное все мы) считала, что «эпизод Кравчука» — «это настройка оркестра — первобытный хаос (…) Это еще не поражение. / То есть, все еще можно сыграть иначе». И бетон кумовской «шантажистского государства» застывал прямо на глазах — архитектор-заказчик знал свое дело: «Кучмина гениальность скорее интуитивная, чем интеллектуальная, скорее бандитская, чем государственная», — отметил Николай Рябчук (Любимый пистолет госпожа Симпсон: хроника оранжевой поражения. — К.: К.И.С., 2009). Оксана Забужко растерялась: «Чего мы хотели, вспомним, чего же хотели? / Неужели только, действительно, — дожить до следующего года?» И даже стала ослизатися в отчаяние: «Во сожженных просторах мозга — словно по саванне / бизоном затравленным — отчаяние вслепую гонит!» Ко всему депрессивную рефлексию подстрекал и красный день собственного календаря — проминання тридцатилетнего рубежа: «А это — проходит молодость. Этак».

Еще более политически ангажированным выглядит последний сборник «Вторая попытка» (2009). Причем это уже не гражданские инвективы, как остро-колкие, — это уже апокалиптическая стилистика библейских наслань: «Они же проходят, они всегда проходят: / по трупам наших надежд, / по золе сгоревших иллюзий — / не так, то иначе, не прямо, то боком, раком, / маневром, обходом захватывают территории / одну по одной, тащатся со розколин, щелей, / от включенного и выключенного, из отверстий и розеток, / вращая все на нашего государства, покрытую лузгою / зжованих жизней / и схаркнутих верь». Это про «политическую элиту» или электорат? Скорее о последнем. «Уже не — как там? — Слово на страже, / А на страже Слова — от рабов». Преступление ватяності, «среда современных мародеров независимости» (Л.Плющ). Преступление и наказание.

Оглянуту книгу «Вірші: 1980-2013» названы лукаво. Новых стихов здесь только два в начале. Один датирован 2011-м, другой — 2013 годом. А это означает что поэзию Оксана Забужко оставила еще пять лет назад. Так чего же нам ожидать от нее дальше?

В уже пом’янутому интервью 2004 года есть такое признание: «По объему тех знаний, которыми должен обладать писатель, чтобы написать роман, это где-то на 7-8 диссертаций бы потянуло». Итак, как представляется, очередной роман появится нескоро. Зато много знаков на то, что вскоре получим удлинение есеїстичної полки («Хроники от Фортинбраса», «Let my people go: 15 текстов об украинской революции», «Из книги мап и людей»). Уже сейчас на различных публікаторських площадках находим значимые тексты — вспомним хотя бы високорезонансний «Этот проклятый «квартирный вопрос» (Радио «Свобода», 18.06.2015). Да и интервью, которые сейчас дает госпожа Забужко, больше похожи на диктовку секретарю готовых в голове текстов (см.: Инсайдер, 05.10.2015; 12.10.2015). Можно предположить, что получим от нее разведку о Пидмогильного или Плужника. А может, возьмется и за экспресс-анализ современного литпроцесса. И в обоих случаях это будет не так литературоведение, как историософия дискурса и патологоанатомія «потерянного человека». «Забужко где-то от первых дебютных строк и по тому — в каждом последующем ряду, каждого его жанра — находится в литературных пытках-поисках той потерянной человека. Это ее першотема. Академически говоря, генеральная семантика. Аутентичные полевые исследования. На поистине катастрофальному пространстве», — значит В.Скуратовский.

Хоть как крути — то будет «идейная проза». И снова какая-то Оксана Вох вынырнет со своим пятаком: «Лично я очень жалею, что автор не захотела сделать из «Музея» настоящий детектив». Ну да: и Достоевский не сделал из своего «Преступления и наказания» настоящего детектива. А мог бы — и Акунин в романе Ф.М.» ярко-убедительно это представил. Могла бы, думаю, и Забужко. И вряд ли захочет. И слава Богу. А читателя, высшего за детективный косяк, надеюсь, прибудет.

* * *

Почитала это все Оксана и говорит: «А как там на самом деле было — то какое кому, Господи, дело! / Важно — как будет. / А будет — как я напишу».

Источник.

Добавить комментарий