О искусство и суррогат

Про мистецтво і сурогат

 

Новая книга «Опилки и лабиринт» Бориса Шалагінова, профессора кафедры литературоведения Национального университета «Киево-Могилянская академия», жанрово маркированная как «книга эстетических фрагментов».

«Лабиринт» — образ, что в литературе имеет свою топологию, начиная от древнего, мифологического периода (критский лабиринт с Минотавром) и заканчивая постмодернизмом, в котором модель лабиринта была реактуализована (постмодернистский роман как лабиринт, постмодернистское «цитатне» мышление как лабиринт и др). А «опилки» — не просто опилки, обаполки или горбан, как замечает сам автор. Слово «опилки», пожалуй, вызовет у читателя воспоминание о советский мультфильм про «Винни Пуха», в котором поется известная песенка, где и употреблено слово «опилки». Однако чем дальше погружаешься в текст фрагментов, тем больше понимаешь, насколько многогранной предстает предлагаемое название, как и сам текст «бесед».

Про мистецтво і сурогат

Фрагменты хотелось очертить понятием «беседа», потому что ключевым в них предстает «вопросительный ум». И хотя перед нами тот самый рассказчик, который рефлексирует по поводу важных эстетико-литературных или культурологических понятий, ценность этого труда в том, что в ней представлена попытка поставить важнейшие вопросы философии. Бы. Шалагінов отходит от классического литературоведческого формата научного изложения. Однако в этом и заключается специфика фрагментов — жанра, который в особый способ приобрел расцвета именно в эпоху немецкого романтизма (Новалис,
Ф. Шлегель и др.).

Сочиняя учебник по истории зарубежной литературы от античности до современности, вдумчивый исследователь, несомненно, сопоставляет прошлое и настоящее, проводя аналогии с художественно-эстетическими достижениями разных времен. Отчасти из этого следует вполне обоснованный отчаяние или взволнованность от того, что современный мир изменился, и эта фундаментальная перемена связана с «диктатурой масс». Бы. Шалагінов подчеркивает: «В отличие от духовных вождей прошлого, нынешний духовный класс зависит от спроса со стороны этой многочисленной социальной прослойки. Он уже не может служить государству, обществу своими высокими життєутворювальними идеями, например патриотизмом (как первые христиане служили идеи церкви, первые гуманисты — идеи гуманности, просветители — идеи разума, романтики — идеи прогресса и т.д.), потому что зависит от диктата массы, мас собственные специфические представления о все эти идеи (включая даже научными идеями). Во времена суровых исторических испытаний, которыми так богата европейская история, он может заявлять о своей гражданской или художественную позицию, но последнее слово часто-густо все же принадлежит массе — суда тех, кто любую высокую идею пропускает сквозь собственную оптику «массовых идей».

Один из основных вопросов, которые очерчивает Бы. Шалагінов, — вопрос о заменитель искусства, эрзац, симуляцию. Именно с этими понятиями ассоциируется мир искусства ХХ и отчасти уже XXI века.

Обратимся к самому автору, который, говоря о смещении культуры в ХХ—ХХІ ст., подчеркивает, что теперь масса «стала мишенью потребительского рынка. При этом уже не думают, в какой степени «благосостояние» массы соответствует тем высоким идеям гуманистов, с которыми те выступали в защиту простых людей. Так божок буржуазного выгоды создал себе из своей глины нового человека. Постепенно масса завоевала себе привилегию иметь свои специфические предпочтения, привычки и предрассудки; а ее вульгарный язык, ее сексуальные извращения, даже наркоманию и другие зависимости, в частности так называемый «шоппинг», начали даже считать достижением культуры! А философы массы (потому что появились даже такие!) угодливо провозгласили эти черты «углублением», «осложнением» человека.

Во времена Возрождения «масса», конечно, существовала, но никому из тогдашних интеллектуалов не приходило в голову связывать именно с ней дальнейшую судьбу цивилизации. Тогда существовал относительно небольшая прослойка благородных людей, и этого было достаточно, чтобы говорить о определенный культурный «прорыв»…». Тем временем вопрос о проблеме распределения высокого и низкого искусства, об увеличении потребителей последнего в значительной степени были актуализированы в модернизме.

Для Бы.Шалагінова постмодернизм мыслится как эпоха, которая канонизировала китч и формы симулякрового искусства, симулякровість которого определяется ложными эстетическими переживаниями, которые вызывает такой тип искусства.

Специфика новейшего искусства для исследователя связана с несколькими ключевыми факторами: 1) «Современное искусство, в том числе и китч, является продуктом ситуации перепроизводства, избыточной массы товаров и услуг»; 2) «фрагментарно-клиповое сознание», которая насаждается через СМИ и рекламу; 3) «распространение неведомую ранее эстетики суррогата».

Подытоживая, исследователь отмечает, что «питательная среда для китча там, где перед человеком закрытый выход на общую панораму реальности.

Известен опыт, когда человека изолировали в окружении людей, которые дружно внушали ей какую-то лицемерную мысль как правильную, и этот человек, будучи лишенной выхода к необходимому горизонту критичности, начинала им верить. Чаще всего жертвами китча становятся туристы в экзотических странах, где им очень легко сбыть пошлый хлам под маркой национального сувенира». Таким образом, автор замечает, что китч возникает в ситуациях, связанных с или умышленным самоограничением в определенном искусственно сконструированном пространстве, или с загальнокультурною ситуацией, которая на определенном этапе переживает разрыв с достижениями других культур.

Китч — это продукт социокультурного «гетто», в котором культура становится заложником политического или социального момента. Таким образом, отмечено, что любая форма культурного редукционизма, форма художественных ограничений приводит к негативным последствиям для самой культуры, когда низкокачественный товар может на определенном этапе восприниматься как эталон, по которому на самом деле — суррогат искусства. Свобода — имманентная черта человека, которая творит искусство, как и всей культуры.

Интересными являются рассуждения во фрагменте «О страх и о доброте». Говоря о том, что доброта не является имманентным свойством человека, и что стремление «быть предельно требовательным к самому себе и не делать того, за что потом было бы стыдно», не может быть абсолютизованим в наше время как идеал благородства человека, ученый подчеркивает, что это «вопрос, взятое в целом, довольно неоднозначен. Ф.Ницше заметил то, чего не замечали моралізатори: придирчивость к себе — это необходимая вещь, но где ее границы? Ведь так и жизнь может пройти мимо! А человек, педантично захвачена нравственным самосовершенствованием, может в итоге так ничем и не обогатить жития («ноосфере», «культуру»).

Для Ницше историческим прецедентом «истинной» человека (вслед за Гете, Шеллингом и Ваґером) был грек. А грек не был «добрый» и другого человека не считал «хорошей». Он просто всеми фибрами души хотел жить. И шел к последней трагической границы, чего, к сожалению, психологически лишена человек нашего времени». Образ грека предстает своеобразным мерилом для исследователя, что одновременно свидетельствует кризис самого человека эпохи постмодерна и необходимость сегодня, в ситуации пост-постмодерна, снова «идти к человеку», пользуясь наиболее проверенными меркам античности. Античная человек, не добра и не зла, предстает эталоном в плане способности жить и наслаждаться миром, создавая в то же время художественно совершенные произведения, за которыми — возможность воспринять жизнь во всей ее совершенства и сложности.

«Кто-то написал, что вдохновение — святое, даже если оно охватывает душу графомана. Примером могут быть стихи, которыми люди обменивались в течение десятилетий в «поздравительных» открытках, потому что эти стихи шли от души; а вот современные «почтовые открытки» с готовыми стихами, напечатанными типографским шрифтом, под которыми получатель подписывается, не читая их, — это уже признак китча».

Фрагменты Бы.Шалагінова прежде всего эстетические, а следовательно в них и сам способ изложения, и затронута проблематика должны побудить читателя к переживанию эстетического характера. В литературоведении XXI века. немало терминов происходят из биологии, физики, социологии, политологии и др.

«Опилки и лабиринт» — книга из категории тех, которых не хватает Культуре. Написанная по-человечески и о человеке, книга отчасти ироническая, а отчасти печальная. В ней речь идет об осмыслении литературы, зато в центре внимания — человек.

Литература — это только способность подсветить человека в его времени, показать, переживает сегодня человечество что-то приближенное к концу античного мира или упадка Персии, или, наоборот, есть возможность для формирования нового искусства, а следовательно и нового художественного мышления, по какому — прежде всего человек. Автор порой проговаривает общественно табуированные темы, которых избегает «правильное» литературоведение.

Однако можно избежать жизни, в котором фигура человека — ключевая: и в плане приумножения нового опыта и создание эстетических шедевров, и в аспекте создания новых катастроф? Итак, исследователь верит в человека, ибо в его научном воображении — тысячелетия предыдущих эпох. А значит, все это уже где-то «было»… Другое дело, что прошлое может нам во многом помочь в понимании нашего кризиса и «кризиса человека» нашего времени.

Шалагінов Бы.Бы. Опилки и лабиринт: Книга эстетических фрагментов ( Шалагінов Борис Борисович. — К. : Изд. дом «Киево-Могилянская академия», 2015. — 162 с.

Источник.

Добавить комментарий