Миллион терзаний

Мільйон терзань

«Люди, которые голосуют за неудачников, воров, предателей и мошенников,,
не являются их жертвами. Они соучастники…»
Джордж Оруэлл

ZN.UA

Мільйон терзань

@zn_ua

Читайте @zn_ua

Я уже с ZN.ua

«Горе от ума» А.Грибоедова (Киевский Молодой театр, режиссер Андрей Билоус) — нервная и сложноподчиненное премьерная спектакль, о котором впоследствии составят тяжеловесны методички на каких кафедрах.

Из старинных книг, с пожелтевших страниц, написанных уверенной рукой театроведа Раисы Беньяш, давным-давно в моем сознании сформировались два типа Чацьких. Два разных героя, которых лаконично и объемно живописала милая Раиса Моисеевна.

Первый тип — мейєрхольдівський из спектакля «Горе уму» (это название режиссер взял из архивов О.Грибоедова). Эксцентричный Чацкий (Е.Гарин) появлялся на сцене прямо с мороза, в меховой шубе нараспашку, в ескімоській мохнатой шапке, зсунутій на затылок. Тот Чацкий, вернувшись из-за границы, основательно подготовился к московскому ледникового периода.

Другой тип был явлен в 60-е ХХ века. в товстоноговському спектакли. Интеллектуал Чацкий (С.Юрский), одет с иголочки: модный мальчик, воплощение добродетелей. Элегантный фрак, фирменный жилет в черно-белую полоску, белоснежный воротничок рубашки. Этот Чацкий чистый как стекло, открытый, как космос. Он вернулся в свой город, знакомый до слез, без героических усилий (как это часто трактовали), «разрушать устои» закостенелой фамусовської Москвы.

Теперь же лунной дорожке, пролегшей «над» партером Молодого театра (нацелившись не на Месяц, а в чрево черной сценической коробки), неуверенно даже не ступает, а словно немного прикульгує совершенно новый герой «горя от ума». Это Чацкий образца 2016-го. В потертой шинельці oversize, дешевых кроссовках, шерстяном кардигане, с рюкзаком скромного клада на худеньких озябших плечах. Яркий знак его нынешней амуниции — голубая каска. Каска миротворца, участника загадочного конфликта.

Немного подслеповатый Чацкий (вскоре он примеряет очки) возвращается как миротворец в свой прежний мир. Времени прошло не так много. Года три, как у Грибоедова. Скажем, с 2013-го по 2016-й… то Есть наш теперешний год.

Но и этого временного отрезка достаточно, чтобы произошло много заметных и разительных перемен вокруг и внутри. И в нем самом, неприкаянном хорошем очкарику с нежной мальчишеской застенчивостью. И в «них», разумеется, в людях (но в основном — в чудовищах), к которым он пришел в гости будто в самое сердце русского мира.

Причем последняя фраза без всяких кавычек. Напомню, издавна большая пьеса воспринималась как сатира на русский мир (первой половины XIX века. ), как протест свободного человека против мерзкой российской действительности» (сам Виссарион так сказал).

В киевской спектакле ожидаемо возникают актуальные политические ассоциации: куда без них? И некоторые сатирические грибоєдовські образы будут доведены до гротескного современного обострения. Но это позже.

Пока же, в момент его походки лунной дорожкой над макушками зрителей, терзаєшся вечным: ну зачем все они снова и снова приходят непонятно откуда и непонятно зачем?

Мільйон терзань

И зачем все эти вечные странники снова с чем-то не соглашаются, опять кого-то пытаются изменить.

Один из таких приехал в Санкт-Петербург на вокзал и вскоре зажил славы «идиота», после всех своих попыток облагородить расхристанный мир христианской любовью. Другой вернулся в Эльсинор и вынужденно прикинулся чудаком без ума, а может, и был таким на самом деле? Третья приперлася в город синего пианино до родной сестры (и ее мужа-поляка), но тоже поплатился безумием за чрезмерное «желание».

В Чацькому, каким его играет актер Борис Орлов, на мой взгляд, и действительно иногда просвечивает что-то от князя Мышкина. Актер Орлов не имеет каких надуніверсальних актерских мощностей и приспособлений (сродни, прости Господи, И.Смоктуновському), но и его психофизического актерского аппарата вполне достаточно для истории большой и локальной — одновременно.

Скромный очкарик вернулся «оттуда» — с рюкзаком (и каской) именно к той, в которой уважал и ценил родственную душу. В Софии есть.

Сам он, рыцарь бедный, живет в явно вымышленном мире, злое жизни все же не упомянула в нем романтических порывов. И вот София, по его предположению, тоже должна жить отдельной жизнью. Она так и живет. Только никого не любит.

Два разных вымыслы (Чацкого и Софии), на его желание-повеление, должны были бы слиться-объединиться в некий общий вымысел, умывшись спустя слезами.

Ведь Чацкий-миротворец ищет — здесь и сейчас — не только свою любовь из прежней жизни, а прежде всего он ищет в той же Софии — союзника. Такого же миротворца. И не находит.

Волонтер, путешественник, уставший боец, немного неуверенный интроверт, вечный студент: именно такой Чацкий (во многом и наш современник) еще не изжил в себе искреннего дара восхищения какими-то гуманистическими или политтехнологическими «идеалами». Как и многие из наших нынешних, кстати.

Казалось бы, само время проехался танком по этим ідеалістах, а они все еще ищут союзников. И отрешенно смотрятся в черной коробке современности родственные души.

«Чуть свет вы на ногах!». Как известно, это его, Чацкого, коронная фраза, что во многих трактовках воспринималась как залп пушки.

Но этот, наш современник, сказав классическое-грибоедовского, со временем просто рухнет на пол. Потому что ноги его не держат, сердце подводит, а душа — контуженая.

Мільйон терзань

Этот Чацкий — человек с таинственным опытом трехлетних испытаний. Герой с измученной душой. И, вернувшись в свой бывший «свет», он почувствовал не то чтобы свою личную ненужность там. Это, скорее, его статус «лишнего человека», которая явилась из загадочного поля боя в подозрительно мирную жизнь.

Чацкий постоянно демонстрирует несовместимость — своих душевных ресурсов с ресурсами других, теперь ему чужих. Всех этих циничных оборотней, чертовых кукол, приноровились к искусственному театра.

В самом спектакле актуальное подоплеки современности и включено в театр как таковой. В театр как черный кабинет русского мира.

Именно в связи с сюжетом О.Грибоедова режиссера больше всего и интересуют миф Чацкого (каким он был, каким остался?) — и мир театра как безумной воронки.

Так затянула, а потом вытолкнула похожая воронка бедного рыцаря Эфроса, — то была Таганка. И так было не раз и со многими.

В определенном смысле, миротворец Чацкий — наивный режиссер, что решил изменить и облагородить мертвый безумный
театр русского мира, населенный в основном вампирами.

Фамусов (В.Легин) — в таком театре — маньяк-директор; Хльостова — демоническая каботинка-примадонна; Скалозуб — солдафон-идиот; Молчалин (Г.Дробот) — карьерист различных ориентаций; София — героиня на роль Луизы Миллер…

В разных смыслах это — таки сумасшедший театр.

И, конечно, романтик Чацкий здесь не приживется никогда.

И даже традиционный конфликт среды и личности (в пьесе) препарированный в спектакле в такой себе преднамеренный конфликт разных сценических стилей. Здесь, например, отчужденная чувственность, воплощенная в Софии Дарьей Баріхашвілі, по замыслу постановщика, должны сосуществовать с демоническим гротеском, сконцентрированным в Анфисе Нілівні Хльостовій (Тамара Яценко за пять минут воплощает и царицу ночи, и московскую бандершу, одно слово — повелительницу тьмы).

Мільйон терзань

Яркий публицистический знак театрального «русского мира» — Скалозуб (отличная работа Александра Ромашка). Тупой солдафон и смазливое чудовище; хвастливый вояка и безудержный болтун, что, согласно с Грибоедовым, служит с
1809-го, но здесь он заводит песню других времен: «Вышел в степь донецкую…» И сразу отпадают все вопросы о его военные маневры.

Внутри такого антонімічного театра жизни нам как раз и стоит почувствовать печальную несоответствие в связи с тем же Чацким. Ведь именно такой слабый-сильный Чацкий, чисто по-пушкінськи, прилетает в виморочний театральный мир российского безумия — как «беззаконная комета». И также улетит отсюда. Потому что его дрожащий голос — это голос не горлопана-политика, а несчастного простуженного поэта. И в его инфантильных намерениях рыцаря бедного, конечно, не рациональность, а особенно дефицитная в нынешние времена духовная наивность и душевная нервозность.

Мільйон терзань

Последнее перетекает в такую себе эпилепсию. Он снова и снова падает, бьется в конвульсиях. И в такой битве как бы сходятся — и уставший ум его, и его ослабевшая плоть.

Он хотел удержать «небо» над головами, хотел склонить мирное небо к ногам союзников. Однако, рухнув наземь, он уже кажется неживым и совершенно нечулим. После таких вот открытий и поражений.

И только разъяренная София (прозрела или сошла с ума?) способна привести рыцаря бедного в чувство, облив несколькими ведрами холодной воды. Он очуняє, укутається в шинельку. Но текст о карету прозвучит из других уст.

Мільйон терзань

* * *

«Горе от ума» в Молодом театре — не ожидаемый многими «театр текста», а, скорее, «театр контекста». Это театральный контекст, вобравший в себя различные сценические стили, которые должны ужиться в одном пустом пространстве. Грибоєдовські афоризмы-фразеологизмы здесь приглушенные, текст заметно сжат.

Грибоедов для режиссера — союзник, скорее тактический, чем стратегический. Поскольку «миф Чацкого» постановщик, повторюсь, использует как возможность рефлексування-размышления над «миром театра». Над его страстями и изменами, его подлинностью и удаваністю.

В первом акте премьерного «Горя», используя музыкальную терминологию, не хватает ритмической отточенности. Зато излишне тщательно раскрыты темы, для которых обязательно тавтология. Например, німфоманство Лизы или ориентация Молчалина. Потенциальная адресная аудитория премьерного спектакля (что предполагает водораздел мнений, а не сплошной «одобрямс»), — все же не потребители вульгарных местных антреприз (которых развелось у нас, как ядовитых грибов после кислотного дождя). Поэтому в отдельных случаях повторения ясных посылов вовсе необязательно. Мы понимаем.

Мільйон терзань

С другой стороны, важно качество спектакля в том, что ее сознательно воспринимаешь как проект, поставленный не так для 500 зрителей, как прежде — «для себя», то есть для самого господина режиссера. Который этим «Горем» предусматривает и любовное признание (театра), и такой счет, выставленный том же театра серьезно и нервно.

Художественный метод, использованный в «Горе», отсылает к pastiche (пастіш). В таком случае целостное произведение представляет конструкцию, состоящую из зашифрованных отрывков разных произведений разных авторов, которые могут быть расшифрованы преимущественно знатоками первоисточников.

Pastiche — здесь — передразнивания некоторых творческих приемов, игровая практика постмодернизма, попурри и стилизация.

Поэтому «Горе» — сооружение из кирпича достаточно различной огнеупорности. Разные стили, разные ритмы, разные цитаты. Очень разные «театры» — внутри одного.

Дотошные знатоки, несомненно, оценят цитатне умиления сценическими произведениями режиссера Римаса Туминаса («Евгений Онегин», «Дядя Ваня»). Лицо Чацкого, как и лицо Войницкого в Туминаса, однажды украсит клоунская гримаса. И, несомненно, из другого мира слуга Петрушка (электрик), будто главная (и нормальная) человек в театре вампиров, потому что от «электричество» все и зависит: выключил рубильник — и кончился ваш бал.

Режиссер склонен потроллить и себя самого, выпуская в черную коробку пластические чудеса из «Заколдованного». Не забывает даже Романа Виктюка, речевая манера которого в какой-то момент отдана Петрушке (Сергей Пономаренко).

Уже во втором акте, когда чертовы куклы пойдут косяком лунной дорожкой на бал вампиров, кого только не обнаружишь в разных пластах pastiche. Например, графиня-бабушка и графиня-внучка в стиле «Даха-Браха»: привет Владу Троицкому. Компания фантомов с напудреними белыми физиономиями: дружеское послание Дмитрию Богомазову. Громкая музыка, которая заглушает слова Фамусова, отзовется в моей памяти недавними бутусовськими «Днях Турбиных».

Что уж говорить о волнообразную, постоянно задействованную и буквально дышащую сценическую занавесь, которая в разных сюжетах — альфа и омега Театра.

При этом сам режиссер, как и его Чацкий, кажется, невольно пытается отстраниться от такого pastiche. От приглашенных на бал масок, цитат, гримас, фокусов.

Он будто хочет по той же лунной дорожке сломя голову убежать от какого-нарочито сконструированной и надуманного театрального мира. Потому что в душе (Чацкого и режиссера), я уверен, живет тоска по цельности, по незагримованою театральной искренностью.

Мільйон терзань

Это их тоска по добрым театром жизни — с миротворческой голубой каской.

Такая тоска — по настоящим театром, центром мироздания, в котором может быть (и будет всегда) только пустой простор, наполненный актерской энергетикой и живым человеческим болью. Ну и как реквизит не помешает всего один стул (ближе к авансцены). Как «электрический стул» (для любого режиссера), как символ власти, страсти. Как образ тепленького места, чужого места. И места своего же — под софитами.

Одно слово, всего того, что концентрирует в себе театр жизни — то добрый, то злой. До которого хочется бежать. От которого хочется убежать. Что и делает Чацкий. Лошади близко, карета подана. Но он пойдет пешком. Не «долой» от театра, а только вглубь его — лунной дорожкой.

Источник

Добавить комментарий