Мама мыла рану

Мама мила рану

 

Жестокие игры матерей-сыновей развернулись в премьерном спектакле «Это все она» (пьеса А.Иванова) на сцене Киевского академического Молодого театра.

Темный зал на сто мест. Но зрители сидят на сцене — там, где традиционно играют камерный репертуар. Художник Владимир Карашевский высвобождает бывшую «тыльную» часть этого пространства. Открывает пластиковые окна. Потому что вид из окон — тоже часть сюжета.

Вот стремительно включается свет. И окна-стены оживают. Невидимый ветер качает шторы. А за окном — на улице — уже настоящий ветер шевелит старый костюм. Который в сердцах выбросили из квартиры на помойку. А он не хочет далеко «идти». И возникает действительно моторошнуватий эффект. Костюм напоминает пропащую душу кого-то третьего в этой истории для двоих.

Их действительно двое — Мама (Римма Зюбина) и Сын (Олег Коркушко). И между ними — стена отчуждения. Мама норовит достучаться до Сына. Чувствует, что в его душе ноет какая-то рана. Пытаясь вылечить эту рану, Мама не использует целебные мази, а агрессивное моющее средство. То есть апробирует довольно опасные методы «педагогического» воздействия, пытаясь влезть Сыну в душу в прямом, а не в переносном смысле.

Сын, надимаючи щеки и губы, раскрашивая физиономию под гота и выбрасывая в пространство (как будто на марши протеста) руки, отстраняется от нее все дальше, дальше и дальше.

Мама мила рану

Фото Виола Соколан

Причина? Как это часто бывает, особой — глобальной — причины как раз и нет. Есть его любимая птичка, выпущенная мамой «на волю», на холод. Есть ситуативная данность и психологическая разобщенность двух близких людей.

В общем, Мама решается на ложь ради спасения. Невольно, скорее в шутку, затевает с Сыном виртуальную игру. Чтобы выяснить, какие птицы поют на донышке его мрачной мальчишечьей души. Но, как всякие игры, и эта хороша до тех пор, пока не заиграются оба.

Римма Зюбина, которая играет Маму и Тоффи (виртуальную девушку Сына), воплощает еще и какой-то вездесущий дух самой этой квартиры с окнами на улицу. Актриса играет без страховки. Крупные планы сменяются общими планами, сознательно размытыми. Призванными обнаружить туманность-растерянность этой материнской «планеты Андромеда». В определенные моменты ее Мама — струна натянута. Причем к краю. Нежные прикосновения смычка способны извлечь из ее души музыку прекрасную и тревожную. А в другие моменты она кажется оборванной струной, которая потеряла силу резонанса и власти над единственным слушателем — Сыном.

Мама мила рану

Фото Виола Соколан

Актриса органична не только в разных душевных алгоритмах, но и в разных возрастных проявлениях (живая девочка-подросток и уставшая-уставшая мать). И одно дело — сыграть в этой, по сути, радіоп’єсі частную историю, а другое — выйти на важную тему. Здесь выход на тему через мятежность, беззащитность и даже неприкаянность одинокой материнской души, в которой сошлись слезы и голоса многих-многих матерей. Пожалуй, это одна из лучших ролей в репертуаре актрисы.

Олег Коркушко на этой сцене в другие вечера играет бунінського Митю. Теперь он — в роли его ровесника, но с другой, уже нашей веселой эпохи. Заметна психологическая пластичность молодого актера; заметна и его способность находить интересные сценические приспособления для индивидуализации сложного персонажа. Внутренне — доброго мальчика, снаружи — озлобленного виртуала. Одной рукой тянется к любви, второй рукой — любовь отсекает.

Мама мила рану

Фото Виола Соколан

Для некоторых зрителей открытым остается финал. Когда после разоблачения материнских игорь Сын замирает у открытого окна… Шаг с карниза? (Вслед отцовской души, что давно улетела?) Или все-таки шаг назад? Из виртуального мира вымышленной чувственности — в реальный мир неприкаяної материнской привязанности?

Пока зритель ищет ответы на эти вопросы, я отмечу «еквілібристичні» способности режиссера Власти Белозеренко — не только обставлять маленькую сцену точными знаками-деталями, но и вдыхать действенность в разговорную пьесу. Час двадцать сцена не устает от режиссерской активности. Задействовано все, что попадает под руку: шторы, одежда, клетка, корыта, посуда.

Режиссер и актеры очень постарались, чтобы малоформатный частный сюжет здесь ни-ни — и соскользнул в невидимую бездну трагического очищения. В любом случае, мамы и сыновья оставляют темный зал немного подавленными, розтривоженими. Словно вспомнив и свои окна, клетки, птиц и другие семейные игры.

Источник.

Добавить комментарий