Итальянский цимбалист Луиджи Гаджеро: «Украинская композиторская школа изолирована. И в этом есть свое преимущество»

0
27

Італійський цимбаліст Луїджі Гаджеро:  "Українська композиторська школа ізольована. І в цьому є своя перевага"

 

 

 

Известный итальянский музыкант Луиджи Гаджеро не так давно основал в Киеве ансамбль современной музыки. В Украине Гаджеро не впервые. 2013-го выступал с сольным концертом в «Мыстецьком арсенале». Год назад как дирижер выступал с вокальным ансамблем La Dolce Maniera. Недавно — концерт в Национальной филармонии Украины вместе с Киевским камерным оркестром под управлением Михеила Менабде.

Музыкальные критики высоко оценивают исполнительское мастерство Луиджи Гаджеро. Его любовь именно к цимбал у одних вызывает удивление, у других — восторг. Однако говорят, что именно этот человек вернул уважение к цимбал в Западной Европе, открыла в этом инструменте невероятные выразительные возможности.

Почему итальянец решил основать ансамбль в Украине? Каково его отношение к исполнительских школ в нашей стране? Почему он считает современное искусство рынком без правды? На эти и другие вопросы маэстро ответил в интервью DT.UA.

— Цимбалы — это достаточно редкий инструмент со специфическим репертуаром, особенно для Западной Европы. Расскажите, как вы пришли к нему?

— Мой интерес к цимбал появился через репертуар, а именно через любовь к современной музыке. Я играл на ударных — сначала в Италии, позже в Берлине. С самого начала влюбился в современную музыку — Куртаг, Лигети, лишь потом были Барток, Стравинский, Бетховен и другие.

Увлекаясь цимбальною музыкой современных композиторов, захотел непременно ее играть. То есть мое погружение в музыку было обратным — из современности в прошлое. Теперь выполняю и слушаю много барочной музыки, которую люблю, но современная музыка для меня — как родной язык.

— Интересно узнать ваши общие впечатления от украинской музыкальной сцены. Тем более что у вас есть с чем сравнивать — огромный опыт работы в Западной Европе.

— В Западной Европе есть такой парадокс: существует множество концертов и фестивалей новой музыки, но складывается впечатление, что люди приходят туда только подчиняясь определенной моде. Музеи также переполнены, но люди просто фотографируют, делают видео и идут себе дальше.

Если человек хочет погрузиться в произведение, она имеет хотя бы остановиться. Именно способность погрузиться, умение слушать большая неожиданность, которая поразила меня в Украине. Складывается впечатление, что в украинской аудитории голод за правдой, за чем-то настоящим. Вторая часть моего знакомства — это музыканты. Когда в июне этого года я объявил о создании ансамбля «Ухо», то получил более 150 заявок и прослушал абсолютно всех.

— И что можете сказать об украинских музыкантов? Такое прослушивание, очевидно, дало вам понимания общего уровня и определенных тенденций.

— Как и в любой стране, в Украине есть сильные музыкальные школы и есть и слабые. Например, фортепианная и скрипичная школы на фантастическом уровне, сильные кларнетисты.

Было сложно найти флейту, валторну и арфу. К счастью, все-таки нашел замечательных музыкантов. Например, первая флейта из Одессы, вторая из Львова — из двух совершенно разных культурных центров. Сложно было найти хороших музыкантов, которые гармонично сочетались бы друг с другом, между группами и со мной как дирижером, чтобы в результате образовывалось органическое целое.

Музыканты в Украине не испорченные разделением исполнительских школ на узкие направления, как, например, средневековая, барочная, новая музыка и тому подобное. И это прекрасно.

Это также одна из причин, почему я основал ансамбль в Украине. Часто это разделение (здесь я имею в виду современную музыку) означает, что музыканты качественно и технично играют. Но в них напрочь отсутствует исполнительская интерпретация. Через это становится невозможно отличить один ансамбль современной музыки от другого.

Например, в таких серьезных симфонических оркестров, как Берлинский, Венский, Лондонский филармонический есть своя культура звука, а следовательно, и идентичность, поэтому можно легко отличить друг от друга на слух. В большинстве случаев ансамбли современной музыки играют абсолютно одинаково, музыканты чисто и технически выполняют очень сложную программу, но забывают именно о музыке и интерпретацию.

На прослушивании в Киеве звучали преимущественно Моцарт и Бах. По моему мнению, если музыкант хорошо играет классическую музыку, то вскоре он сможет фантастически играть, например, Булеза, но не наоборот.

— Планируете выполнять с новым ансамблем украинских композиторов?

— Это также одна из целей ансамбля. Кроме того, это поможет становлению украинской школы в целом, потому что у композиторов будет возможность писать для ансамбля, работать с хорошими музыкантами, а значит, будет повод для профессионального развития.

Если есть хорошие исполнители — есть хорошие композиторы, и наоборот. Это взаимосвязанные вещи.

Украинская композиторская школа изолирована. И в этом есть даже свое преимущество, поскольку ее не так сильно затронула глобализация.

Что и говорить, в Западной Европе есть замечательные композиторы. Но если возьмем композиторов среднего уровня, то услышим обобщенные черты стилей Штокгаузена, Булеза, Лахенмана и других: этих стилей студентов обучают в консерваториях. Но мы не сможем отличить, из какой страны или региона те или иные композиторы.

От украинских композиторов, которых я слушал, веет какой-то в хорошем смысле слова наивностью. В Западной Европе чаще замечаешь фантастическую технику, но не понимаешь общего вектора композитора — зачем он пишет. Там я часто скучаю за этой наивностью, а точнее — с честностью.

— Не боитесь, что публики, которая интересуется современной академической музыкой, может быть слишком мало?

— Нет, я думаю, это нормально, что такую музыку слушает совсем небольшой круг. Это иллюзия, что тысячи людей посещают парижскую филармонию или Лувр. Такие масштабы, конечно, дают возможность «увидеть» и «услышать» многим людям.

Но, опять-таки, сколько людей слушают по-настоящему? Трое? Это лично мое ощущение, возможно и пессимистичное. Гайдн играл свои симфонии для всего
30 человек, и я не думаю, что сегодня публики, которая понимает, очень увеличилось. Проблема, как и всегда, — найти людей, которые отзываются на музыку, и здесь они есть.

— Если речь идет о Западной европе, то мы говорим о достаточно большом количестве ансамблей, концертных площадок, фестивалей, где играют современную музыку. Не считаете ли вы, что на фоне этого разнообразия часто происходит спекуляция сложностью, спекуляция концептуальностью? И за этим на самом деле ничего не стоит, кроме плохо прикрытой пустоты…

— Плохая музыка была всегда. Сегодня мы слушаем лучшую музыку XVIII, XIX, XX веков, потому что произошла селекция. Должно пройти время. Современное искусство сейчас — это рынок (это меняется от региона к региону, но в целом именно так). И это — рынок без правды. Руководители фестивалей (конечно, не без исключений) часто ставят в программу попало, потому что просто не слушают этой музыки. Их дело — зарабатывать.

Никто не спросит, хорошая ли музыка? Через это происходит очень печальное явление — кураторы развращают публику, на самом деле специально того не желая, показывая ей очень сложную и одновременно очень плохую музыку. И люди аплодируют, потому что часто недостаточно образованы и не имеют слушательского опыта, чтобы понять эту сложность, а также различить, что в той сложности плохое. Следовательно, образуется замкнутый круг — если они не понимают этой сложности, они не могут сказать «нет». Кто-то создает вибрацию в пространстве, сложный и одновременно пустой жест, и кто-то подхватывает его в чаду всеобщего восхищения.

Таких композиторов, как, например, Куртаг, организаторы ставят в программу случайно. Это случайность еще и потому, что на следующий день, в этом же зале, на том же фестивале они ставят что-то вопиюще ужасное. И означает это, что они совсем не понимают Куртага. Это то же самое, как сначала с серьезным лицом говорить о Шекспире, что он лучший драматург в истории человечества, а потом ставить «Микки Мауса». Кто-то, конечно, может это делать, но как можно ставить знак равенства?

Если попробуем найти молодое активное поколение, то мы его найдем в Украине. В Западной Европе я не вижу даже этого. Его на самом деле нет, потому что Европейский Союз — это рынок. Никто не говорит о ценностях, и что дальше, то хуже. Теперь вроде бы запрещено говорить о ценности, потому что это может повлиять на продажи. Уже почти невозможно спросить: «Что значит быть европейцем, что отличает наши страны, в чем наша сила?». Об этом уже около 20 лет никто не говорит. Говорим только о бюджете.

Так, в Греции большие экономические проблемы, но ее культура, в каком бы состоянии находилась страна, является основой современной европейской культуры. Когда думаем, что можем избавиться от Греции, это лишь показывает, насколько низко мы упали.

Но ведь это же путь нашего менталитета, культуры: Древняя Греция, Рим, Византия! Например, без исторического опыта христианства был бы невозможен Ницше. Но мы вроде бы не имеем права это озвучить.

— То есть вы считаете, что в нашей идентичности, что зарождается, и есть наша главная сила?

— Бесспорно. Ведь без идентичности может быть только деградация. Без прошлого нет будущего. В Украине я чувствую присутствие прошлого в настоящем. Также через нынешние обстоятельства в стране. По моему мнению, это и есть сила, преимущество страны, и именно поэтому у вас большие перспективы как в культурного пространства, потому что здесь есть здоровая свежая энергия.

— Ваш недавний приезд в Киев связан с исполнением произведения Алексея Ретинського Ultima Thule…

— Я знал, что один из главных музыкальных материалов для цимбал взято с украинской фольклорной музыки. Как исполнитель я спросил себя: а как это сыграть? Как итальянский классический музыкант? Или попытаться приблизиться к украинского фольклорного стиля? Позже я понял, что фольклорный стиль игры в этом случае не подойдет, потому что в результате это будет лишь плохой имитацией, и этот вопрос отпал, ведь и композитор тоже не фольклорист. Этот фрагмент является ключом к разгадке интерпретации произведения. И я начал воспринимать музыку Ретинського как архетипічну, как чистый луч света.

Во многом она очень простая, но в то же время невероятно сильная. Теперь я чувствую, что это произведение очень резонирует со мной. Композитор словно вбрасывает этот фольклорный фрагмент для цимбал в мир, а мир — это оркестр. И в мире он получает весь возможный опыт: опыт положительный выражено, например, через подобие григорианского хорала, а отрицательный — это такой мікрополіфонічний хаос, который непривлекательный своей подчас деструктивной силой, однако является некоторой правдой жизни.

В результате, развиваясь, все фантастические откровения смешиваются с хаосом, и из этой сложности на новом драматургическом витке появляется уже знакомый фольклорный фрагмент, хотя и в искаженном виде, за якобы приобретенные «шрамы». То есть был собран весь возможный опыт преобразования, но, по мере прохождения дальше вглубь, образ вновь вернулся к сути, к центру.

Это я считаю универсальным, потому что это чистый, конкретный жест. Именно этот путь мне очень близок, и я также двигаюсь в его направлении.

Источник.