Голос страны

Голос країни

Василий Артюшенко

Умные имеют
держаться вместе!

ZN.UA

Голос країни

@zn_ua

Читайте @zn_ua

Я уже с ZN.ua

 

В Национальном театре им. И.Франко Анатолий Хостикоев поставил пьесу английского драматурга Питера Квілтера «Несравненная».

В роли несравненной — ожидаемо Наталья Сумская.

Для нетеатрального (массового) зрителя эта премьера должна была бы предвидеть заранее издан красочный буклет. Чтобы человек случайно, не очень углублена в вертикали и горизонтали сценической мысли, открыла для себя очевидное и невероятное. Оказывается, главная героиня этой веселой музыкальной истории — с вереницей преобразований, вокальных номеров и жизнеутверждающих аттракционов — не плод воспаленной фантазии английского драматурга, а вполне реальная персона. Женщина, которая пела. Как ей казалось — пела очень хорошо. А на самом деле (на чем настаивают ее современники) пела смешно, бездумно, безумно. Волшебно!

От ее сопрано гаснут звезды и сдыхают мухи.

Музыкальные критики после ее выступлений не устают строчить разгромные статьи.

Однако именно она, женщина, которая пела как хотела, прожила достаточно интересная насыщенная жизнь. Во-первых, заставила слушать себя даже глухонемых. Во-вторых, смогла создать плотный фан-клуб, который преследовал и обожал ее.

Флоренс Фостер Дженкинс (то есть реальная героиня) родилась в 1868 году в семье американского промышленника. С детства обожала саму себя и свои «вокальные» способности. Впоследствии, вопреки воле отца, сбежала в Европу, где и отдалась воплощению мечтаний в реальность. Музыке! Она давала частные уроки; пела не щадя своей луженой глотки.

Когда в начале ХХ века. умер ее папа, родилась ее «звезда». Унаследовав капитал, Флоренс Фостер Дженкинс снова делала что хотела. Практически три десятилетия для одних она была безголосым чучелом, для других — божеством. Эксцентричной, ненормальной и одержимой музыкальной миссионеркой.

Говорят, когда во время Второй мировой надо было «оглушить» врага чем-то шокирующим — ставили грампластинки с ее «замечательными» записями. Враг по ту сторону фронта был уничтожен.

Финал жизни Флоренс, если верить биографам, был таким самым трагикомичным, как и кульминации ее судьбы. 1944-го выступила в надпрестижному Карнеги Холл. Выступила будто триумфально (билеты размели мигом). А через месяц — умерла. То не пережила фурора? То уже все спела-рассказала самым своим эксцентричным жизнью, оставив «успех» в Карнеги Холл как высшую точку своей непостижимой карьеры.

В феномене Флоренс, что дразнит драматургов и актрис сей день, несомненно, есть нечто парадоксальное, мистическое. Возможно, даже клиническое. Ее манию — упрямую ослиную веру в свою уникальную вокальную непревзойденность — психологи объясняют «эффектом Даннинг—Крюгера». Это особое свойство личности, когда человек, который ничего не умеет, убеждена, что умеет и может все.

В этом смысле от нашей бедной Флоренс всему миру не было абсолютно никакого вреда! Мало ли плохих певцов на профессиональной сцене — и вчера, и сегодня, и всегда? Как иллюстрация современного контекста — беспечный поющий ректор. Его, конечно, не поразил «эффект Даннинг—Крюгера», — он хорошо знает цену своей
вокального мастерства. Но этот эффект, видимо, поголовно поразил всех его ценителей: полгосударства в экстазе аплодирует «певцу» в главном концертном зале страны.

Поэтому, повторюсь, от дивноголосої Флоренс Фостер Дженкинс человечеству не было ну никакой «шкоды». Больше беда, когда на такой «эффект Даннинг—Крюгера» страдает политик, который ничего не умеет, но свято уверен, что умеет все (которых у нас полпарламента и півкабміну). И значительно больше беда, когда такой «эффект» поражает врача с купленным дипломом, который может отхватить не то, что болит, а то, что подвернется под руку.

Тем временем загадка многогранной личности Флоренс Фостер Дженкинс для режиссера А.Хостикоева чем-то подобна художественной загадки его любимой актрисы — Н.Сумской. А загадка предполагается: актриса способна лихо и убедительно играть Кайдашиху и Жанну д’арк, Элизу Дулиттл и Гурмижську. То есть на все руки мастерица.

И вот, словно тот Сергей Паратов, что бросил дорогое манто к ногам Ларисы Огудалової, режиссер Анатолий Хостикоев бросает к ногам любимой женщины и замечательной артистки — и текст Квілтера, и загадочный феномен главной героини сюжета.

Одно слово, все брошено в пламя большой любви и художественного обожание. Поэтому на сцене франковцев — все, о чем вы так долго мечтали. Полноценный живой оркестр с дирижером. Дорогой рояль с профессиональным пианистом. Череда головокружительных сценических костюмов (художник Н.Рудюк), от которых не отказалась бы сама Флоренс. Ярко обставленные концертные номера. Полеты героини на ангельских крыльях над сценой. Чудеса превращения украинской актрисы то на девочку, то на приму.

Под занавес представления на сцену выходит живой пес (до этого был игрушечный), который тщетно стремится «переиграть» наших ведущих артистов. Но наших — не переиграешь!

Семантика режиссерского построения в этом премьерном случае, скорее, близка к «ревю». Как одного из разновидностей музыкального театра. Переплетая музыку с чередованием диалогов, режиссер все же больше склонен вслушиваться в музыку. В «ее» голос. Что имеет сугубо концептуальное объяснение.

Сама энергия режиссерской трактовки пьесы английского — в том, что постановщик видит в тексте основу основ для бенефиса-бенефиса. Именно так, и не иначе. Бенефиса в кубе и квадрате.

Сохраняя все причудливые линии пьесы Квілтера, режиссер А.Хостикоев идет на сознательное ее выпрямления. То есть отказывается от ложной или настоящей усложненности заданного сюжета и осознанно (даже упорно) — не то чтобы облегчает его, а, скорее, превращает в формат некоего бесконечного и беззаботного праздника. Драмы нет. А есть сплошной праздник жизни и судьбы. Соответственно, и финал далек от возможного минору (через роковую смерть Флоренс и различные аллюзии, ею внушенные). Финал открытый, праздник продолжается, счастье бьет ключом, музыка все громче, голос Флоренс—Сумской символизирует торжество победы над всем скоротечным.

Ощущение, словно Хостикоев и Сумская прямо-таки буквально утверждают на родной сцене знаменитую вахтанговську формулу: «Театр существует ради праздника добрых чувств». В их «Несравненной» это как аксиома, как пощечина всем скептикам, прагматикам и постмодернистам.

Одно слово, в нашем доме сегодня праздник. А если кому не нравится — в сад!

Стильная и подчеркнуто минималистичная сценография Сергея Маслобойщикова (несколько рядов экранов-ширм) именно в этой постановке воспринимается неоднозначно. Как будто свободный, эмоциональный актерский театр вдруг оказался в холодном аквариуме рассудительного художественного конструктивизма.

И такое соседство, то есть контрастные «заряды», не может не высечь искру творческого пламени. По крайней мере сценическое пространство мне показался наполненным и заполненным, обжитым и освоенным, уместно реагируя на вызовы времени, в котором жила сама Флоренс: документальные военные кадры и другие уже современные причуды.

Однако не только щедрой постановочной «оправой» для многих ценна и интересна эта постановка. Ведь суть, собственно, не так в оправе, как в бриллианте. У героини, в бенефициантке. Какой увидела легендарную Флоренс Н.Сумская? Что нащупала и раскрыла в парадоксальном феномене американки именно украинская артистка, щедра на парадоксы и разнообразные средства сценической выразительности?

В «Несравненной» (и пусть вас не удивляет мое субъективное творческое впечатление) Н.Сумская как раз играет совсем не примадонну, не деву или суперзвезду (что предполагается внешним сюжетом). В ее актерском трактовке Флоренс — не фурия, не стерва. Не Алла Пугачева и не Мария Каллас. Наоборот.

В ее Флоренс Фостер Дженкинс — поистине многое «наоборот».

Как-то так осторожно, хитро, нарочито робко, совсем не суетно, не командно, а журчащим тембром она и подает в разных сценах эту свою женщину, которая «будто» поет. Подчеркивает не примадонський натиск, а женский трепет. Обнаруживает не наглость каботинки, а очарованность ремеслом. Ближе к финалу первого акта Сумская, похоже, сознательно демонстрирует не «приму», а какую-то Коломбину — известный персонаж итальянской народной комедии масок, Служанка. Женщину, которая служит, но не прислуживает!) только одному господину. Чье имя — Голос.

Да, именно Так. Внутри странной женщины Флоренс—Сумской явно живет что-то неподконтрольно ей самой. Какой-то божественный или дьявольский дух. Какой-то неукротимый «властелин колец». Вулкан, который хочет вырваться наружу из ее измученной гортани. И смыть, сжечь абсолютно все на своем пути.

Ни сама Флоренс (извините, друзья), ни его очаровательная содержанка Дороти (в этой роли такая же очаровательная Ирина Дворянин), ни очень милый саксофонист Сейнт Клэр (в этой роли — сам маэстро Хостикоев), ни пианист Косме Макмун (поочередно юные таланты — Саша Бегма-младший и Вячеслав Хостикоев, сын венценосной семьи) — не они главные. Главный герой сценического сюжета — «несравненный» — Голос актрисы.

Ради него легким движением режиссерского локтя сцена освобождается от всего случайного и ненужного. Ради него дрожат руки оркестрантов. Ради него готова затаить дыхание зрительный зал, чтобы спустя, скажем — после арии Царицы Ночи (и других, не менее эффектных номеров) — взорваться овацией.

«Пой для меня!» — не просто режиссерская установка в «Несравненной», а чуть ли не мистическое мольбы режиссера и залы. Голос, его женские капризы и непредсказуемые свойства, его падения и взлеты объясняют и утверждают то, ради чего все это сделано.

Конечно, этому голосу, сильному сопрано, могла бы позавидовать не одна солистка Национальной оперы (пение которой после Сумской многим может показаться криком раненой моржихе).

Но в драматической спектакле в Сумской двойная задача. Обладая прекрасным сопрано, она должна убедить зрителя, что вокал ее героини — скверный. И здесь актриса и выбирает единственно правильный путь — путь лицедійського обмана.

Она будто обманывает публику в том, что ее героиню — вовремя не расслышали. Как следует не «раскусили». Поскольку и сама Флоренс частенько лукавила и обманывала.

Как известно, «искусство — ложь, которая помогает понять правду».

В личности Флоренс, которой играет Сумская, скрывается двойной, а то и тройной обман. Она не сумасшедшая (хотя сначала так кажется), она — свободна. Она не бездарная, она талантливее многих своих певиц-современниц (середина ХХ века). Потому что некоторые пели горлом, а эта (как умела) пела свободной душой.

Ее часто неподконтролен обладатель-вокал (Голос Америки) — симптом американской мечты. Панацея от тотальной американской депрессии.

Собственно, она так и осталась (вплоть до 1944 г.) — девочкой своей мечты. Девочкой, которая давно сбежала от папы, но не повзрослела, и не слишком поумнела. Осталась этим служителем и мечтателем. Как и раньше, преданной только одному господину — своему капризному Голосу.

В спектакле и, возможно, в далекой судьбы безжурної Флоренс, именно этот Голос живет как-то отдельно от всех. Глушит врагов. Смешит критиков. Восхищает фанатов.

Одно слово — делает, что хочет.

Юный пианист Косме, случайно попав в компанию Флоренс, воспринимает саму компанию за чудаков, странную секту. А это и есть секта. Секта служителей Голоса. Власть которого, как оказалось, протянулась далеко, вплоть до наших дней. Когда уже смотрим эту пьесу и слушаем прекрасный вокал прекрасной артистки.

Премьерная «Несравненная», вспоминая Г.Виктюка, — это таки «тЭатр». Который предусматривает веселые игры в примадонство, акцентирует внимание на сценическом феминизме, заставляет коллег-конкуренток холодно фыркать или (в лучшем случае) небайдужо «не замечать».

Такой тЕатр строится не на концептуальной тригонометрии, а на бешеном кураже, актерском братстве, взаимной влюбленности.

Поэтому для многих премьера в театре им. И.Франко окажется спектаклем-антидепрессантом. И еще — спектаклем-імпортозамінником. (Цените, смотрите и слушайте звезд своих, а не залетных). Этот сценический произведение — источник неиссякаемой радости — как для поклонников (которых много), так и для скептиков (такие найдутся). Но главное: эта премьера — безумная радость для Ивана Николаевича, ответственного за аншлаги в театре. Потому что аншлаги обеспечены. И потому что «концепции» тленные, а музыка Голоса — вечная.

Источник

Добавить комментарий