«Голос, которого я не слышу, когда обращаюсь к себе…»

"Голос, якого я не чую, коли промовляю до себе…"

«Люди, которые голосуют за неудачников, воров, предателей и мошенников,,
не являются их жертвами. Они соучастники…»
Джордж Оруэлл

ZN.UA

"Голос, якого я не чую, коли промовляю до себе…"

@zn_ua

Читайте @zn_ua

Я уже с ZN.ua

Несколько лет назад он был официально выдвинут на Нобелевскую премию по литературе — от Соединенных Штатов Америки. Илья Каминский. Самобытный поэт, бывший одессит. В 1993-м его семья эмигрировала в США. И сегодня Илья живет в Сан-Диего.

Рецензии на произведения.Каминского появляются в ведущих американских журналах Boston Review, American Academy of Arts and Letters, The National Poetry Review и тому подобное. В интервью DT.UA Илья Каминский рассказал об Одессе, сущность поэзии, а также о войны.

— Что произошло с одесским поэтом Ильей Каминским, который однажды изменил свою лингвистическую идентичность и стал писать на английском? С чего началось твое чувство этого языка?

— Боюсь, что я последний человек в мире, которая способна ответить на первую часть вопроса… Вторую часть легче отследить. Некоторое время я писал стихи на русском языке — еще прежде чем мы переехали в Америку в 1993 г.

Когда приехали в США, мне было 16. Поселились в Рочестере, Нью-Йорк. Вопрос о том, что английский стал моей «любимой языке для литературы», было бы слишком ироничным, поскольку никто из нас не общался на английском. Я лично знал только алфавит.

— Почему же тогда действительно английский, а не русский?

Мой отец умер в 1994-м — через год после нашего переезда в США. И тогда я понял, что невозможно будет написать о его смерти на русском языке, потому что один автор где-то так сказал про своего покойного отца: «Ах, не становись строками прекрасного стихотворения!»

Я выбрал английский, потому что никто из моей семьи или друзей не знал ее. Никто из тех, с кем я общался, не мог прочесть того, что я писал. Сам я не знал языка. Это была параллельная реальность, удивительно прекрасная свобода. И до сих пор так есть!

— Ты до сих пор чувствуешь Одессу как «свой» город?

— В течение последних лет каждое лето бываю в Украине. Храню это в тайне: мои друзья и семья узнают о путешествие лишь под конец ее.

Визит в Одессу — довольно личная вещь, а не то, чем могу поделиться с другими. Ты же видишь — я для них «глубоко глухой». И до моего приезда в США я не носил слухового аппарата… Так что Одесса, которую я знаю и люблю, — это город тишины.

Когда возвращаюсь, кажется, вхожу в это пространство. Каждый год, и так уже несколько лет, говорю: хорошо, достаточно, я сделал это, нет нужды возвращаться в ту одиночество снова.

А потом, через год, что-то снова зовет меня. И потом: город, который я покинул в 1993-м, до сих пор то самое (время страх которое то же!). Но я — не тот самый. Нескольких людей, которых я любил, уже нет…

Одесса много что может сделать с человеком. Как у Платонова: «Земля спала обнаженной и мучительной, как мать, с которой сползло одеяло».

Когда я в Одессе, то часто думаю о Борхеса: как он становился слепым в Буэнос-Айресе, что он должен был чувствовать, касаясь стен родного города, стен, которые любил всю жизнь, но которых больше не мог видеть?

Я пишу об Одессе с таким же увлечением. Так много тишины в маленьких фрагментах Борхеса. Но по крайней мере то, о чем пишется в стихах, — то тишина.

Тишина как остановка мира. Остановка дыхания. Поэты переносят города, улицы… в груди…

Я не помню дней — я вспоминаю мгновения.

Поэтому вспомню один момент из подростковой жизни парня у Черного моря, который закапывает бутылку пива где-то на побережье.

Момент, когда мальчишка и его бабушка воруют кукурузу на поле, которое принадлежало колхозу, и тот момент, когда их увидели, и они начали убегать от милиции. Или момент, когда трамвай №28 поворачивает на Французский бульвар — крутой поворот, и вдруг — море!

Я прибыл в США в 16 лет, в возрасте, который в СССР считали возрастом взрослого человека. Но детство не останавливается тогда, когда получаешь паспорт. Оно не останавливается даже тогда, когда страна распадается и начинается война в соседней Молдове. Два часа на машине — и наше жилище заполнено беженцами оттуда. Детство не останавливается тогда, когда твоих кумиров, журналистов (таких, как Бы. Деревянко, я встречал его в детстве, и он был очень добрый) убивают на улице, потому что они пишут о неправильные вещи в неправильном времени.

Но детство продолжается…

Истории — это «выбросы» времени. Так говорит Аделия Прадо. И я соглашаюсь.

Забудем на мгновение о эти рассказы, эти выбросы времени. Жизнь — это не наш поиск опыта, это наш поиск себя.

"Голос, якого я не чую, коли промовляю до себе…"

— Как пишешь поэзию? Что для тебя поэзия? Опыт? Познания? Для кого пишешь? Или соглашаешься с тезисом, что поэзия не может быть популярной сегодня?

— Пишу строками. Поэтому строки находят свое место на бумаге, когда слышу, как двое парней ругаются на заправке, или вижу чайку, или двух пожилых людей, которые играют в домино на капоте машины, или двух женщин, которые целуются на рыбном базаре. Они становятся строками на чеках, на моих руках, на бутылках из-под воды, на других стихах.

Строки накапливаются годами. И в тот момент, когда сами строки решают, что они уже достаточно «сексуальные», — тогда стихи могут предстать из того типа отношений. Если повезет.

Думаю, поэзия очень популярна. Никто не умирает без строки поэзии в жизни. Но то, что мы называем «поэзией», означает очень разное для разных людей.

Как мы знаем, когда в стихотворении нет рифмы, большинство одесситов скажут, что это не поэзия. Однако есть культуры и страны (в которых население значительно больше, чем в Украине), где рифмы просто не существует. И никогда не существовало как части поэтического аппарата.

Относительно вопроса о аудиторию. Думаю, в нашей части мира до сих пор люди живут с иллюзией, что поэты обращаются к стадиону, где много людей. Это глупость! Да, эти «мальчики» и «девочки» с шестидесятых читают для наполнения стадионов. Однако то, что они вкладывают в уши, не проходит испытания временем Это была (прости) только обертка.

Настоящий поэт — не тот, который говорит тысяч слушателей на стадионах. Настоящий поэт — это одиночка. В одиночестве он создает язык, которой имеет возможность общаться приватно — со многими людьми одновременно.

Сейчас пишу на английском. В этом особая красота — влюбиться в язык — в всю ту диковинку звуков, наблюдая за побережьем ее синтаксиса и за тем цементом собственного бессознательного, а затем отважиться плавать в ней, не зная, с того плавания ты вернешься тем же человеком, что и заплыв.

Так много прекрасного в недоразумениях. Столько сексуального в речи — в повороте языка, в открытом рту, в разных позах губ — во встрече с другим языком…

Человеческое лицо меняется в зависимости от того, на каком языке говоришь. Я хотел бы думать, что мое лицо не изменилось от того, что я стал взрослее. Оно изменилось потому, что я начал жить в английском языке.

— Чувствуешь связь с Украиной? Одесса всегда была особенным городом, и в советское время, и сейчас. Переживаешь за войну в Украине?

— Горд тем, что родился в Украине. Счастлив видеть художественные лица Киева. Зашел в трех книжных магазинов — и увидел там много молодежи. Это невероятно!

Также мне добавляет радости, когда вижу на книжных полках новых интересных украинских поэтов.

Так, Одесса — специфический, особый мир. Одесса — чудо.

Город хранит в себе память о литературного героя, Одиссея, который, словно магнит, притягивает к себе писателей.

На протяжении длительного времени Одесса была городом, где больше памятников мертвым писателям, чем писателей — живых. А когда уже поставлены памятники всем писателям, тогда начинают их ставить книжным героям.

Но это не честно, конечно. Потому и до сих пор в Одессе есть замечательные поэты, как Борис Херсонский, что пишут сильные вещи.

Только что открыл для себя стихи его жены — Людмилы Херсонской. Они также чрезвычайно интересны. Видел несколько работ новых для меня поэтов, — стихи были напечатаны в журнале «Дерибасовская-Ришельевская».

По моему мнению, проблема одесской литературы — это проблема каждой успешной литературы. Она была так сосредоточена на группе Бабель—Олеша в 1920-х гг., что каждый прыгал в этот корабль и хотел написать очередную «бабелівську» историю.

Но анекдотичность ситуации в том, что сам Бабель никогда не хотел писать бабелівської истории. Он хотел быть Гоголем. Я впервые увидел книгу Бабеля дома на кухне. И тогда понял, что язык моих родителей, язык этой книги напрочь отличается от официального языка, на котором говорят в школе. Так литература стала «живой» для меня.

Думаю, ни один из великих поэтов — по крайней мере из тех великих поэтов, которых люблю, — не писал языком, используя правильную грамматику и синтаксис.

Дикинсон ломает английский язык, все эти тире… Целян делает немецкие слова взрывными. Мандельштама обвиняли в том, что не знает русского языка. Вальехо ставил точки внутри предложения, стремясь перепрыгивать с одного слова на совсем другое. Ему было мало языка. Целян однажды посетил Германию и написал жене: «Я не думаю, что здесь пользуются тем языком, которым я пишу».

Есть очень простые вещи, которые стоит уяснить: в русском алфавите
33 буквы, в английском — 26. Английский грамматическая структура значительно более упорядоченная. Поэтому кто-то может сказать, что переход на английский язык равнозначен переходу от дикого базара до оперного дома.

Однако никоим образом это не свидетельствует о том, что одно лучше другого.

В общем, большинство поэтов, в конце концов, больше любят дикий базар, чем оперный дом.

Кроме того, поэзия не всегда имеет отношение к языку. Есть и вопросы молчание, которое для меня особенно чувственное. Физическое.

Состояние глухоты также сказывается, — как я написал в одном из стихотворений (а подавляющее большинство их о войне): «Голос, которого я не слышу, когда обращаюсь к себе, — августейший голос».

Наконец, мы говорим против тишины. Однако именно тишина подталкивает нас говорить.

— Имеешь контакты с современными украинскими писателями?

— Я зачарованный современной поэзией, которая написана на украинском языке. В Украине много поэтов высочайшего уровня! Бытовало мнение, что в Восточной Европе лучшая поэзия (после Второй мировой) написана в Польше.

По моему мнению, лучшая поэзия сейчас пишется в таких странах, как Украина, Беларусь и Румыния. Здесь есть настоящая энергия, настоящая страсть. Настоящая сила, которая дает толчок для творчества.

Я написал несколько статей об украинской поэзии, в частности для ПЕН, Poetry International и других. Сейчас сотрудничаю с такими авторами как Полина Барскова и Остап Конь над серией интервью с современными поэтами из Украины (и Беларуси, и России, и других стран), в том числе и про нынешнюю войну.

Эта наша ситуация заставляет меня задуматься над словами, которые сказал странный румынский мыслитель Эмиль Чоран: «Когда мы за тысячу миль от поэзии, мы все равно задействованы в ней той неожиданной потребностью крика — последним этапом лиричности».

Источник

Добавить комментарий