«Гарет Джонс. Человек, который слишком много знал» Мирослава Влеклого. Отрывок

В львовском издательстве репортажной и документальной литературы «Лодка» вышла в свет книга польского репортера и писателя Мирослава Влеклого «Гарет Джонс. Человек, который слишком много знал». Книга Мирослава Влеклого — жанрово уникальная. С одной стороны, автор создал репортаж-реконструкция путешествия в Советский Союз в 1930-х годах Гарета Джонса — британского репортера, который первым рассказал в западных медиа правду о голоде в Украине. С другой стороны, эта книга — подробная и драматическая биография Гарета Джонса, которого за опубликованные тексты про «коммунистический рай» травили некоторые коррумпированные западные журналисты, а через несколько лет он умер при достаточно загадочных обстоятельствах.

LB.ua публикует один из разделов книги – «Водка и закусь».

«Ґарет Джонс. Людина, яка забагато знала» Мірослава Влеклого. Уривок

***

[…] «Первый достоверный рапорт по делу российского голода дал миру один британский журналист», — напишет американец Юджин Лайонс 1937 года. «Серьезный и тщательный невысокий Гарет Джонс был тем человеком, который все время носит блокнот и беззастенчиво записывает все, что вы говорите. Он терпеливо ходил от одного корреспондента к другому, задавал вопросы и записывал ответы».

Джонс встречался с ним дважды: 1931-го и 1933-го, каждый раз в Москве. Лайонс в 1928-1934 годах находится там как корреспондент «United Press», а в 1930 году становится первым западным журналистом, который записал интервью со Сталиным, когда тот выбирает его, чтобы опровергнуть слухи о своей смерти. «Нельзя жить в тени легенды Сталина, не поддаваясь его обаянию», — признается Лайонс после встречи. Репортаж на основе интервью читает вся Америка, «New York Daily News» называет его «величайшим текстом года, если не последних четырех или пяти», а корреспондент на протяжении последующих лет культивирует обожание большевиков. В 1931 году он уверяет Джонса, что коммунистическая власть делает все, чтобы улучшить уровень жизни в Советском Союзе.

Вернувшись в Штаты, с чувством вины и окончательно разочарован Сталиным, в 1937 году — уже после смерти Гарета Джонса — он выдаст книгу «Командировка в утопию» (Assignment in Utopia). Раздел «Журналистские отряды скрывают голод» начнет с цитирования Дюранти, который отрицает голод в текстах для «New York Times»: «нельзя сказать, что царит голод: никто с голода не умирает, распространена только смертность из-за болезней, вызванных недоеданием». Он будет бить себя в грудь: «[эта невероятная софистика] стала среди иностранных корреспондентов классическим примером замалчивания и прекрасно характеризует весь наш грязный инцидент ложного описания ужасающего голода в России в 1932-1933 годах».

Он открыто будет говорить, что корреспондентам было запрещено проводить журналистские расследования и выезжать из Москвы. Они также придерживались неписаного правила преуменьшать и замалчивать голод. Сокрытие четких и понятных смыслов за метафорами эффективно озадачивает читателя. Повсеместное употребление в репортажах из России слова «недоедание» прекрасно искажает масштаб смертоносного бедствия. Все московские корреспонденты в большей или меньшей степени осознавали размах проблемы, однако все — по мнению Лайонса — принимали участие в этой отвратительной мистификации. Ведь каждый слышал рассказы людей, которые прибывали в город из охваченных голодом районов, и каждый видел толпы исхудавших беженцев на улицах Москвы. Никто не сомневался, какие огромные жатву собирает это зло. Довольно свободно и часто о нем дискутируют в уютных московских квартирах и гостиничных номерах. Иностранцы количество жертв считают от миллиона и больше, а россияне — от трех миллионов. По мнению Лайонса, «россияне, особенно коммунисты, через присущую им извращенную любовь к величию были склонны называть большее количество: ведь убийство трех миллионов людей свидетельствует о втрое большую жестокость, чем убийство миллионов».

Философская софистика иностранных журналистов и некритическое принятие их редакций Москве помогает скрывать факты. Произведением искусства фальсификации, по мнению Лайонса, было другое известное предложение Дюранти: «Грубо говоря, невозможно приготовить омлета, не разбив яиц». Поэтому через несколько лет Лайонс решит рассказать, как именно «разбивали яйца».

После сенсационных заявлений Джонса на московских корреспондентов от их редакций сразу же посыпался шквал вопросов. Однако тогда они не могли — по словам Лайонса — заняться голодом, ибо процесс британских инженеров склоняет их поддерживать хорошие отношения с цензорами. «Касаться темы голода — означало совершить профессиональное самоубийство».

Был вечер, когда Константин Уманский встретился с корреспондентами в отеле, скорее всего в том самом «Метрополе», в котором раньше останавливался Джонс. Он хорошо знал, что проблемы обвиненных в шпионаже инженеров «Metropolitan-Vickers» дают ему преимущество и лучшую позицию в переговорах.

Лайонс запомнит:

Мы долго торговались в духе джентльменского «ты — мне, я — тебе», озаренные золотозубою улыбкой Уманского, и наконец випродукували формулу опровержение. В весьма обтекаемых выражениях, чтобы порадовать нашу совесть, мы признали, что чертов Джонс — лжец. Закончив это грязное дело, кто-то заказал водку и закусь.

Учта, на которой присутствовал и советский цензор, продолжалась до утра. Лайонс запомнит, что Уманский той ночи был особенно мягко настроен.

Через несколько лет он признается:

Компрометация Джонса была одним из самых неприятных задач, за которые нам приходилось браться в те времена искажение фактов в угоду диктаторским режимам. Однако мы все же опровергли его заявления, в один голос и почти идентичными лицемерными фразами. Бедный Гарет Джонс, видимо, удивился не на шутку, когда факты, которые он с большими трудностями из нас вытаскивал, был погребен под валом наших опровержений.

В течение следующих дней Уманский друг за другом вызвал корреспондентов в отдел прессы, подчеркивая строгом запрете выезжать из Москвы. Ничего нового — доказывал он, торжествуя, — это правило было от начала революции, но только теперь решили его придерживаться. Те же советские чиновники, которые профессионально отрицали голод, теперь, когда стало понятно, что он есть, имеют задача помешать журналистам увидеть его на собственные глаза.

Беглые рапорты о трудностях в России западные редакции, по мнению Лайонса, втискають куда-то на последние страницы своих газет. А пресса со всего мира некритически воспринимает новые ограничения и Сталінову риторику.

«Ґарет Джонс. Людина, яка забагато знала» Мірослава Влеклого. Уривок

Гарет Джонс

*

Один из тех, кто был очарован диктатором, — это Джордж Бернард Шоу.

— Он сошел с ума?! — спрашивал Гарета 1931 года священник, которого он встретил возле Нижнего Новгорода. — Был в России и ничего не видел? Было бы достаточно, если бы он заметил одну сотую из того, от чего страдают наши крестьяне. Невероятно, что так легко было его обмануть.

Лишь месяцем ранее — в июле 1931 года — в Москве для Шоу устроили пир по случаю его 75-летия, во время которого он объявил о своей враждебности к антисоветским сплетников. Рассказал, что на известие о его путешествии в Россию друзья дали ему в дорогу консервы: “Они считали, что Россия голодает. Но я выкинул всю еду в окно еще в Польше, перед тем, как мы добрались до советской границы”. Присутствуют “ахнули”, как вспоминал приглашенный журналист: “Можно было практически почувствовать коряги в их желудках. Жестянка английской говядины была бы настоящим праздником в доме каждого из рабочих и интеллектуалов в зале”».

В Россию Шоу приехал уже как известный и опытный писатель, но прежде всего как обожнювач Сталина. В 1925 году он стал лауреатом Нобелевской премии «за творчество, которой присущ идеализм и гуманизм, за проницательную сатиру, которая часто сочетается с исключительной поэтичностью».

Во время берлинской пресс-конференции 1933 года Джонс сказал: «Среди тех, кто читает его прекрасные описания щедро уставленных столов на их охваченной голодом земли, Бернард Шоу — это самая ненавистная после Сталина человек в России».

Другим известным корреспондентом, который имел возможность лично убедиться в неизбежности голода, был Еґон Эрвин Киш. Это самый известный репортер первой половины ХХ века, которого называли «бешеным». Очарованный коммунизмом, в 1930-1931 годах он преподавал на кафедре журналистики Харьковского университета. «Неужели действительно никто из знакомых ему потом не рассказал, что происходит? Ведь Кош из СССР нелегально выехал в Китай в 1931 году, то есть уже после массового изгнания крестьян. Он написал про Китай книжку. Но ничего не видел, ничего не слышал», — отмечает Мариуш Щиґел во вступлении к польского издания одной из его книг.

*

Шоу и Киш делали вид, что голода нет, Фишер с Джонса откровенно насмехался, Лайонс и много других втихую присоединились к заговору против него, а один из корреспондентов грубо атакует Гарета и пытается уничтожить.

Уолтер Дюранти родился в британско-американские семье в Ливерпуле. Окончив университет, уехал в Париж и начал карьеру в «New York Times». В 1921 году переехал в Москву и оттуда писал рапорты о голоде, который коснулся 25 миллионов человек и убил каждого пятого. Читателям Дюранти объяснял, что свободы слова в американском понимании в России не существует. Впоследствии он сглаживал свои высказывания, стал снисходительным к большевикам, выучил русский, а местную цензуру начал считать мягче, чем французская во время Мировой войны. Он не ідентифіковував себя с левыми идеологическими, а считал себя реалистом, который пытается понять все стороны. Рост террора в России он не замечал или не хотел замечать, возможно, надеясь на то, что зів’є себе в Москве уютное гнездышко, а может и потому, что его благосклонные репортажи из России получали в Штатах все большее признание.

Во время отпуска во Франции в 1924 году Дюранти попал в железнодорожную аварию. Он нуждался в операции, после которой врачи обнаружили гангрену и ампутировали ему ногу. Выздоровев, журналист вернулся в Москву. Блестящую карьеру он сделал лишь в конце 1920-х благодаря репортажам о воплощения пятилетнего плана. Он верил в Сталина. Западным читателям представлял его как великого лидера, который выведет Россию на вершину. Его разозлило, когда в 1930 году первым западным журналистом, которому Сталин дал интервью, стал Юджин Лайонс. Он выразил протест в Отделе прессы и через неделю получил согласие на разговор с вождем. Этот материал, которому автор предоставил много драматизма, затмил умеренное интервью Лайонса и сделал Дюранти звездой американской журналистики.

Если Дюранти не был на гонках в парижском Булонском лесу, на пляже Сен-Тропе или на осмотре деревянной ноги в Берлине, то обычно его можно было увидеть в баре московского отеля «Метрополь». Это любимое место встреч и дискуссий местной элиты, которая на выходные развлекалась под американский джаз в советском стиле, преимущественно под песни вроде «Peanuts» или «Yes, We Have No Bananas». Все чаще слава Дюранти притягивала младших и вродливіших женщин. Интрижка с одним из наиболее оплачиваемых корреспондентов мира для многих из них была признанием. Сам Дюранти рассказывал, что за год зарабатывает почти 10 тысяч долларов, а издание также покрывает его расходы — расточительное жизни в Москве и частые поездки в Нью-Йорк, Париж или Берлин.

Как и другие корреспонденты он имел доступ к более качественных продуктов — неограниченного количества свинины и говядины, яиц, масла и хорошего вина. Изысканно сервированный стол в московском доме Дюранти на улице Большая Ордынка, а возле него — прислугу, который наливает вино, видно на одной из фотографий 1930-х годов. Это помещение кажется обычным как на западные стандарты, но в Москве его считают роскошным.

Компанейский Дюранти любил быть в центре внимания. Его сексуальные подвиги стали легендой. Он тайно, как замечает его біографка Салли Тейлор, удерживал в московском доме русскую любовницу, а еще таємніше — жену в Сен-Тропе. Зависимый от опиума, он устраивал пьяные оргии, к которым пристрастился еще в Париже, и с женщинами, и с мужчинами. Во Франции пикантности этим встречам добавляли сатанинские обряды, от которых в Москве Дюранти вероятно отказался. Он — как утверждал один из его апологетов — наиболее уважаемый, сообразительный, культурный и образованный репортер в Европе.

Пулитцеровская премия 1932 года только усилила его позицию. Того же года в «New York Times» Дюранти опубликовал стихотворение «Красная площадь», а кандидат в президенты от демократов, который стремился, чтобы Соединенные Штат признали СССР, пригласил его в своей резиденции в Олбани. Там он засыпал ее шквалом вопросов, на которые Дюранти имел, конечно, исчерпывающие и профессиональные ответы. «Это было удивительно», — восхищался Франклин Рузвельт. Ни у кого уже не было сомнений, когда здесь самый авторитетный эксперт из советской России.

Что бы не написал Дюранти — это святое.

В конце 1932 года Уильям Стренґ, первый секретарь британского посольства в Москве, сообщил в Лондон, что Дюранти, обойдя цензуру, нелегально передал кем-то в Париж критическую статью, которая из Франции безопасно попала на страницы «New York Times». К журналисту сразу же наведался кто-то из советских властных кругов и обвинил в нелояльности. Как он — такой порядочный последние 10 лет — мог сделать это именно теперь, когда переговоры о признании СССР Соединенными Штатами вышли на такой уровень? Или он сознательный последствий? — удивляется Стренґ, который намекает, чтобы Министерство иностранных дел Великобритании приструнчило Дюранти.

Комментируя эти сообщения, Лоренс Кольер с МИД признает, что корреспондент «New York Times» — это несколько подозрительный тип, возможно, на зарплате в советах, хотя этому нет точных доказательств. Несмотря на то, что Дюранти знал о все худшую ситуацию в Украине, он не хотел подвергать себя опасности, тем более, что его любовница забеременела, и он не имел намерения выезжать из Москвы. Поэтому в течение следующих месяцев он писал положительные репортажи о ситуации в СССР, а в последний день марта 1933 года в «New York Times» прибег к уже известному нам обвинения Гарета Джонса.

Однако в откровенных разговорах он не скрывал, что ему все известно. После того, как советы наконец позволят ему вместе со Стэнли Ричардсоном из «Associated Press» в сентябре поехать в Украину, доверенным лицам он будет говорить о миллионах смертельных жертв. Во время ужина он вполне искренне рассказывал Лайонсу и знакомой журналистке про тот ужас, свидетелем которого он стал. То, что он описал, было как страшный сон.

— Волтере, ты же это несерьезно? — удивляется неожиданным рассказам Энн О’хер Маккормик из «New York Times».

Дюранти в ответ повторяет свою любимую фразу:

— Да это же только россияне.

Когда его вызвали в британское посольство, он рассказал, что в течение прошлого года в Советском Союзе через голод могло умереть до десяти миллионов человек, а потери урожаев из — за кражи и погодные условия — достигали 30 процентов. Работник посольства докладывал своему руководству в Лондоне, корреспондент «New York Times» «с недавних пор осознает правду, хотя не делает тайной в нее американскую общественность».

В новых статьях для «New York Times» Дюранти даже не заикнется о огромные цифры, которыми так свободно жонглировал за ужином. Зато он будет писать о великолепные урожаи и радостных крестьян: «жатва были прекрасны и вся эта дискуссия о голоде теперь просто смешная», «дети и старые люди имеют здоровый вид, который свидетельствует, что они хорошо питаются», «крестьяне одобрили коллективизацию», «Кремль выиграл битву», «все теперь будет хорошо».

Новый президент Соединенных Штатов также игнорировал сообщения о голоде. Рузвельт обеспокоенно следил за тем, что происходит в Германии, и боялся экспансии Японии. Ему нужна была Сталінова привязанность. Кроме того — как пишет в одной из апрельских статей Джонс — американцам важен товарооборот с Россией.

Осенью страницы американских и британских газет заполнены сообщениями о нормализации отношений Советского Союза и Соединенных Штатов. В Великобритании «London Evening Standard» и «Time» смешат читателей сатирическим рисунком «Русский балет»: на сцене охваченный страстью Рузвельт вприпрыжку вручает букет из роз Литвинову в костюме балерины. Именно эти два политика станут главными актерами будущих событий. Америка в конце концов признает Советское государство и установит с ней дипломатические отношения. На торжественном ужине, которую Рузвельт организует в честь Литвинова в нью-йоркском отеле «Волдорф Астория», будут присутствовать полторы тысячи человек. Звездой вечера, однако, будет кто-то третий. Когда Вольтера Дюранти, который сопровождает Литвинова в этом путешествии, представят как большого корреспондента и представителя нью-йоркской газеты, толпа впервые действительно оживляется, люди встают и приветствуют его восторженными возгласами.

Ошеломленный успехом Дюранти возвращается в Москву самым популярным журналистом мира. Через несколько недель Сталин снова дает ему интервью, а когда они встречаются в следующий раз на Рождество, говорит: «Ты сделал хорошую работу, хотя ты и не марксист, но пытался рассказать правду о нашей стране, понять ее и объяснить своим читателям. Можно сказать, что ты поставил на нашего коня, и хотя другие утверждали, что у него нет шансов, я уверен, что ты не проиграл».

«Ґарет Джонс. Людина, яка забагато знала» Мірослава Влеклого. Уривок

Вольтер Дюранти

*

Джонс не имеет возможности подкрепить достоверность своих слов. Последним шансом для спасения был только на 2 года старше него Малкольм Маґерідж.

Малкольма и его жену Китти коммунизм зачудовував. В 1932 году пара переехала в Москву. Маґерідж как вольнонаемный журналист должен подменить корреспондента «Manchester Guardian» Уильяма Чемберлина, который уехал в отпуск. Но с первых дней он разочаровывается в советской государстве. В своем дневнике он упоминает о «сильнейшую диктатуру» и «ужасные испытания», которые легли на плечи самых бедных граждан, то есть крестьян.

Когда Джонс встречается с Маґеріджем в Москве в начале марта, тот как раз вернулся из путешествия по украине и не имел иллюзий, он предсказывал беду. Три его тексты, которые привержена советов редакция «Manchester Guardian» сократила и не подписала его фамилией, вышли в конце марта, последний из них — 28-го, за день до нашумевшего выступления Джонса в Берлине. Маґерідж пишет в частности следующее: «Утверждение, что в некоторых самых плодородных частях России царит голод — это меньше, чем правда, там не только голод, эти регионы — в состоянии войны, милиарной оккупации». Однако не эти три анонимные статьи в «Guardian», а пресс-конференция в Берлине и дальнейшие Джонсові публикации всколыхнули мир и переполошили советскую власть.

Когда от Джонса отвернулся Ллойд Джордж, а все московские корреспонденты готовили против него заговор, Маґерідж стал единственной скрытной о ситуации в Украине лицом, на которое Гарет мог рассчитывать. Тем более, что британец уже не живет в Москве — он только что приехал к жене, которая находилась в Швейцарии, и начал работать в Лиге Наций в Женеве. Он больше не публикует статей в британских газетах, политика которых была очевидно просоветской, и сосредотачивается на литературе.

После кампании, которая имела целью дискредитировать его донесения о голоде, Гарет присылает Маґеріджеві письмо с просьбой за него заступиться. Он в середине апреля отписывает, что радостно обратится по этому делу в «New York Times». Просит только прислать ему статьи Дюранти. Попутно благодарит за похвалу его текстов в «Manchester Guardian».

К следующему письму Джонс добавляет подшивку статей Дюранти.

Маґерідж отписывает только в конце сентября, снова возмущен публикациями Дюранти, который успел рассказать миру, что украинским крестьянам вполне преуспевает. Однако отмечает, что он не может с ним полемизировать — в конце концов корреспондент «New York Times» информирует о новые урожаи — и хотя известно, сколько в этих сообщениях может быть лжи, Дюранти имеет в руках сильный козырь: он недавно там был, а другие — нет. Впрочем Маґерідж добавляет, что имея его тексты за последний год, он мог бы написать «комическую статью о Дюранти как о международного корреспондента».

Это последнее его письмо до Гарета. Маґерідж никогда не напишет ни одного опровержения. К тому же, никогда и нигде не вспоминать о Джонсе.

*

В начале 1934 года Маґерідж издает роман «Зима в Москве» (Winter in Moscow). Во вступлении он отмечает, что хотя каждый из героев — вымышленный, но он создал их на основе реальных лиц и событий. Один из них, Вилфред Пай — неподкупный журналист, который непрерывно записывает и возит с собой рекомендательные письма, которые дают ему возможность путешествовать Россией. Он ездит поездом третьего класса, чтобы общаться с «настоящими людьми, а не чиновниками», а его статьи, показывающие масштаб бедствия, широко цитируют.

В одной из сцен, в поезде, Пай бросает апельсиновую кожуру до плевательницы. Крестьянин, который едет с ним в купе, жадно ее съедает на глазах у коммуниста, который за мгновение до этого уверял, что в СССР никто не голодает. Маґерідж нигде не вспоминает, от кого он услышал эту историю и кто был прототипом Пая. Для меньшей узнаваемости он сделал его почтенного возраста циником с бородой и седеющими волосами, который все время курит сигареты и злоупотребляет алкоголем, тогда как Джонс — как мы знаем — это молодой идеалист, он не курит и гордится своей непитущістю.

В 1972 году в автобиографии «Хроники утраченного времени» (Chronicles of Wasted Time) напишет, что по дороге до Ростова, кроме ужасного холода, он несколько раз прерывал свое путешествие поездом, благодаря чему смог открыть миру трагедию. Он считал свои показания исключительными, потому что «ни один другой журналист не был в охваченных голодом регионах СССР» без официального надзора.

Хотя в 1933 году в анонимной статье Маґерідж пишет, что ехал вагоном «твердого» класса, в воспоминаниях все же признается, что путешествие первым классом.

Различий на самом деле больше.

29 марта того года в неподписанном тексте в «Manchester Guardian» англичанин сообщает, что когда он доехал до Ростова с рекомендательным письмом, его там ждала большая машина с проводником. Через 40 лет в автобиографии он скажет, что самостоятельно объездил самые отдаленные сельские окрестности Украины и Северного Кавказа.

В 1983 году в интервью он говорит, что просто купил билет и, не сообщая властям, подался до Киева и Ростова. 1987 года — что был единственной личностью, которая бросила вызов запрету путешествовать Россией. Однако сохранившиеся документы советского Отдела прессы свидетельствуют, что Маґерідж информировал чиновников о своей поездке и имел на нее согласие.

Не вспоминая о Джонсе в коем тексте или публичном выступлении, Маґерідж успешно стирает его из общественной памяти, а благодаря красивым словам запутывает собеседников и читателей, позволяя им поверить, что это он был единственным, кто освещал Голодомор. Даже когда он пишет про известную реплику Дюранти, то делает это так, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто она касалась его донесений, а не Гарета Джонса.

Маґерідж, в отличие от Джонса, прожил долгую жизнь и умер в 1990 году.

Вольтера Дюранту из «New York Times» он называл величайшим лжецом среди журналистов, которых ему приходилось встречать за полвека своей карьеры. […]

*****

Мирослав Влеклий – польский писатель и репортер, автор репортажных книг «Я был здесь. Тони Галик», «All Inclusive. Рай, в котором секс является богом», «Рабан! О церкви из другого мира».

Соавтор нескольких репортажей, по которым созданы театральные представления «Ссора», «Письма на волю», «Бог в дом», «Львов не отдадим».

Лауреат премии «Магеллан» в номинации «Репортажная книга» («Я был здесь. Тони Галик»), номинированный на премию им. Беаты Павляк и трижды – на премию Newsweek им. Тересы Торанської.

«Гарет Джонс. Человек, который слишком много знал» – первая книга Мирослава Влеклого переведена на украинский язык.

Перевод с польского языка Елены Шеремет.

Перевод и публикацию книги поддержал Европейский Союз по программе «Дом Европы».