Экс-директор НХМУ Мария Задорожная: «Во время Майдана была угроза потери музея»

0
21

4 декабря у генерального директора Национального художественного музея Украины Марии Задорожной закончился контракт с Министерством культуры. Приказом Министерства от 9 декабря временным исполняющим обязанности гендиректора назначен главного хранителя музея Юлии Литвинец.

Мария Задорожная работала в этой должности 3 года – три раза подписывала по контракту на год. Говорят, когда предыдущему директору музея Анатолию Мельнику своего времени продлили контракт не на пять лет, а на три, он устроил такую трепку мінкультівським бюрократам, что контракт быстренько переписали и еще долго извинялись.

За последние три года Национальный художественный музей с формально главного художественного музея Украины превратился в неформального лидера отрасли, каждую неделю новые события в музее можно вносить в календарь. Логично было бы предположить, что Задорожная бороться за возможность модернизировать институт дальше и вместе с командой выводить музей на мировой уровень – по крайней мере за контентом и музейным продуктом. Но Мария сказала, что на конкурс не будет подаваться. «Я иду», – сказала, как отрезала.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"

Задорожная не дает интервью. Однажды она любезно поила меня кофе два часа своего золотоцінного времени и наводила 25 аргументов, почему ее решение правильное, вместо того, чтобы за 40 минут рассказать о музейном кухню и кладовую. В этот раз пообещала рассказать и слова сдержала.

На 10.30 мы договорились встретиться в Украинском центре развития музейного дела. Перед встречей Мария перезвонила: «Может, опоздаю минут на 15, потому что забежала на митинг поддержать ученых». Уже при встрече: «Я не учла, что ученые так рано не просыпаются: митинг был на 9-ю, но люди начали подтягиваться ближе к 10-й». «Я не успела разобраться с этой реорганизацией отраслевых институтов, правильно это или нет», – честно признаюсь Марии.

«Я – тоже, я считаю себя очень узким специалистом. Когда у Шерлока Холмса спросили, вокруг чего вертится Земля, он сказал: не знаю, это не является предметом моего интереса. Так же и со мной, я всегда имела узкоспециальный интерес – музеи, в других сферах не очень разбираюсь, но авторитетные для меня люди, которые являются экспертами в своей области, сказали, что надо идти на митинг поддерживать коллег. Я положилась на их мнение и солидаризировалась с учеными.

Просто из последних событий я знаю, как это важно, чтобы картинка была не из десяти городских сумасшедших, а по крайней мере из тысячи, и пошла делать картинку.

Я же искусствовед, я знаю, как это работает», – смеется Задорожная.

В музее теперь гражданское общество

Я включаю диктофон и Мария делает ход первой.

– Почему я отказывалась от интервью? Во-первых, то, о чем могли спросить журналисты, мне было неинтересно обсуждать, правда. Я понимала, что журналисты никогда не зададут вопросов на интересные мне темы. Потому что музеи – это довольно неизвестная и специфическая сфера, и чтобы о ней интересно говорить, нужны или опыт, или знания. Во-вторых, почему-то в нашем обществе вообще, и в профессиональной среде в частности ни раньше, ни теперь не принято вести профессиональные дискуссии, у нас только, простите, бесконечный срач между собой, и виноваты в этом и журналисты. История с Ириной Магдыш, мне кажется, именно об этом.

А мне бы хотелось, чтобы мы имели возможность выразить свою точку зрения и услышать другую точку зрения, чтобы в интервью и статьях люди аргументировали свою позицию. Вот, собственно, и все причины.

Тебе интересно говорить о узкоспециальные музейные проблемы?

Наверное, так. Хотелось говорить о том, что такое музей, что такое культурное достояние, как с ним работать, что есть община, взаимосвязь между обществом или обществом и культурным достоянием.

А ты не думала, что журналисты не задают таких вопросов, потому что очень мало людей в музеях могут говорить на этом уровне…

Дело в том, что я же не сразу отказалась от интервью, я имела несколько попыток, и одна из причин заключается в том, что, действительно, и в профессиональной среде не готовы обсуждать эти проблемы. Персоналии, события – да, но не суть.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: Катя Куницкая

У тебя закончился контракт 4-го декабря, все думали, что ты будешь бороться за продление контракта, подаватимешся на конкурс, но ты решила уйти из музея после 20 лет работы. Почему?

Давай разделим этот вопрос на две части. Я – человек законопослушный, пусть и с незаконченным юридическим образованием, и если в контракте написано, что срок истекает 4 декабря, я должен готовиться к тому, что с 5 декабря уже не выполняю свои обязанности. Согласно процедуре, за два месяца Министерство культуры меня предупредило об окончании срока действия контракта. И когда меня спрашивают «Почему ты не хочешь быть исполняющим обязанности продлить контракт?», мне хочется сказать: come on, для того, чтобы от чего-то отказаться, нужно иметь от чего отказываться, а мне никто ничего не предлагал.

А ты будешь подаваться на конкурс?

Нет. Не скажу, что никогда, потому что никогда не говори «никогда», но не планирую. Генеральным директором музея должен быть человек, адекватна тем вызовам, которые будут стоять перед музеем, а какие они будут – мне трудно сказать.

Коллектив музея вместе с тобой подготовился к такому повороту заранее – вы предложили от музея кандидатуры на исполняющего обязанности директора до проведения конкурса?

Да, и здесь речь идет не только о том, что мы – сплоченный коллектив. Мы являемся профессионалами своего дела, и понимаем, что смена директора или окончания действия контракта – травма для институции. Музей имеет стабильно работать, выплачивать заработную плату, делать выставки и все такое, и мы позаботились о том, чтобы организация, наши партнеры, посетители не почувствовали процедуру смены руководителя: подготовили бухгалтерию, административные вопросы, на собрании трудового коллектива обсудили ситуацию и отправили письмо в Минкульт с двумя вопросами: кто будет исполнять обязанности директора после истечения срока действия контракта и какая процедура будет применена в отношении назначения генерального директора. Не могу сказать, что мы так же легко и вовремя получили ответ, нам приходилось постоянно напоминать о себе. Письмо за подписью господина Зубко сейчас есть в публичном доступе. На первый вопрос они ответили, что будет применена процедура назначения в.а. директора из кадрового резерва, то есть из коллектива музея, и кажется, там написано, что и я могу быть.а. директора, а на второе – что в случае принятия закона о контрактно-конкурсную систему назначения, который прошел уже первое чтение, будет применена именно эта норма.

Как ты относишься к идее о возвращении Анатолия Мельника на должность генерального директора институции? Об этом сейчас много говорят.

Для музея это довольно травматично. Не знаю, дойдет ли до открытого протеста, но все равно в коллективе будет дисбаланс, а это очень отвлекает людей от работы. И Мельника встреча с реальностью травмирует не меньше. Я не советую ему этого делать, потому что ситуация в музее очень изменилась, кресло директора под ним все время хитатиметься, будет гореть – это не тот комфорт, к которому он привык, там уже гражданское общество, перед которым он должен отчитываться и прочее.

Какое у тебя было противостояние с заместителем министра культуры Игорем Лиховым?

Почему ты считаешь, что отношение Лихового до меня агрессивное? По моему мнению, он плохо относился не только ко мне, а вообще к институту. Для меня подобные люди – загадка. Правда. Мне даже неинтересно об этом говорить.

Работа с государственными органами – это многоуровневая компьютерная игра, в которой тебя все время пытаются вернуть на первый уровень

Когда мы говорили без диктофона, ты сказала, что решила не продлевать контракт, потому что в нынешнем правовом поле у директора музея очень мало полномочий и рычагов влияния на ситуацию: финансами, кадрами, фондом занимается не директор.

Так и есть. Первые два года я не могла оценить, что значит работа директора в нормальном режиме, мы работали в чрезвычайных условиях и применяли кризисный менеджмент, потому что имели дело с управлением рисками. Но 2015 год был спокойнее, я имела время проанализировать, какие функции выполняет директор – кем и чем он управляет, и сделала вывод, что в существующей системе директор не управляет почти ничем. Финансами не управляет, потому и доходную, и расходную часть должен согласовывать с Министерством культуры – им виднее. Директор будто имеет право принимать решение относительно принятия на работу и увольнение с работы, начисление больничных и т.д., но если говорить об изменении структуры, то здесь решение принимает даже не Министерство культуры, а Минсоцполитики. Коллекцией, безусловно, управляет главный хранитель, и я полностью согласен с такой системой, в ней есть смысл, правда, она должна быть немного модернизирована.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: Катя Куницкая
Главная хранительница фонда НХМУ Юлия Литвинец

Относительно контента или научно-просветительской работы, здесь у директора больше полномочий, но тоже не все просто, потому что мы постоянно привязаны к датам и юбилеям, Минкульт все время рекомендует, какого художника мы должны презентовать в музее, какую коллекцию – раньше мы вообще не были свободными в выборе выставочных проектов, особенно тех, что не касались музейной коллекции. Хотя последние 2 года имели больше свободы в выборе контента.

Получается, директор музея занимается хозяйственными делами?

Он за все отвечает. Директор напоминает того волка из первых компьютерных игр, который бегает между квочками, ловит яйца в корзину и балансирует, чтобы ни одно не разбилось: починили крышу – потекла труба, починили трубу – машина поломалась, и это бесконечно.

Когда ты пришла на место директора, ты верила в то, что тебе удастся решить «квартирный вопрос» для музея?

А теперь мы говорим о профессиональном частное – это как раз то, через что я приняла решение уйти из музея.

Музей нуждается в новых территорий, реконструкции, и без сотрудничества с властью здесь ничего не сделаешь.

Да, можно давить на власть через общину, но это инструмент влияния, а не принятия решений. Наше общество уже устало быть влиятельным и в вопросах коррупции, и Минобороны, и здоровья, музей еще не имеет, к сожалению, такого влияния на общество, чтобы его услышали. Община может быть инструментом влияния, но между музеем, Министерством культуры, Кабинетом министром – теми, кто принимает решения, должно быть сотрудничество, а я, к сожалению, в этом не эффективна.

Это потому, что система построена таким образом, что работает только со своими, только личные знакомства, дружеские связи, взаимовыручка и взаимовыгода, почему?

Так. Если называть вещи своими именами, то в нашей государственной системе «рулит договорняке». А на чем он базируется – на сентименті того, кто принимает решения, или на деньгах, или на том, что высокий чиновник требует пиара и осознает, что культура может быть инструментом для получения электоральных симпатий, – не имеет значения. Но, к сожалению, из-за того, что музеи у нас на маргинесе, политтехнологи редко используют нашу сферу. По крайней мере я готова признать, что мне не хватает даже не знаний, как сотрудничать властью, а навыков.

А есть такие специальные навыки для сотрудничества с властью? Их где-то прививают в секретной лаборатории?

У многих руководителей государственных учреждений в сфере культуры они есть, и достаточно развитые, а мне нужно их приобретать. Наверное, это единственная сфера, где у меня не было наставников. Мне очень повезло с учителями в искусствоведении и музееведении, я – счастливый человек, потому что иметь учителем Ларису Григорьевну Членову покойную, или Светлану Иосифовну Рябічєву, или Людмилу Станиславовну Ковальскую – то большое счастье. А Людмилу Семеновну Міляєву, Анну Заварову в искусствоведении! А вот сотрудничать с властью, мне кажется, у них у самих не получалось, поэтому они не могли меня этому научить. А у коллег своих учиться… Максимум, я развивала дипломатические навыки.

Но их оказалось мало?

Так.

Эти три года вы боролись за расширение территории?

Почти нет. Мы придерживались процедуры, предусмотренной законодательством: вели переписку и с Киевским городским советом, киевской администрацией, Министерством культуры, тем более, что было три или четыре указа Президента, и вопрос расширения музея и выделения дополнительной территории на контроле в АП и в Кабмине. Поэтому раз в квартал Министерство обращалось к нам: а что там у вас на выполнение приказа Президента? И мы показываем нашу переписку. Не более того. Все дела, которые были по Институтской, 3 музей в судах проиграл. Последнее решение высшего административного суда в 2012 году было не в пользу музея, значит, дела в судах закрыты.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: Катя Куницкая
Вход в музей во время выставки Влодко Кауфмана

Это потому что в музее был не самый лучший юрист или потому, что суды Януковича все сразу присудили кому надо?

Как говорил наш адвокат, это вообще странное дело, когда Национальный художественный музей Украины судится с государственными или местными органами власти. Мы судились с первым, кто выкупил этот участок, а потом она продавалась несколько раз. В 2013 году я, как пишут в таких случаях журналисты, «нашла в смітничку» копию письма прокурора Пшонки до главы АП о том, что участок по ул. Институтская, 3 відчищена от всех судов и исков и снова находится в собственности общины Киева. Тогда мы начали писать письма, делать какие-то движения, а Администрация нам ответила: нет-нет, участок – под судами. А мы помним, что я нашла этот документ в смітничку»: поскольку мы не были стороной в судебном процессе – я просто получила информацию сбоку. Потом уже не было к кому обращаться: мэр – не мэр, министр — не министр, президент – не президент. Насколько я знаю, есть планы связать этот участок на Институтской, 3 с Институтом национальной памяти и Мемориалом Небесной сотни. Сейчас там котлован.

Вам удалось узаконить землю под музеем?

Все документы готовы, мы проходим последнюю инстанцию, ждем решения Киевского городского совета, но очень боюсь, что они внесут новые изменения в земельное законодательство и наша песня гарна, нова… Мы дважды доходили до самого конца цепи – раньше выдавали бумажный акт на землю, а потом сделали электронное внесения в кадастр, и чтобы туда попасть, нужно вернуться на первый уровень компьютерной игры, а там еще и доплатить 15000-20000 грн. Для музея это уже немалые деньги. Вообще работу с нашими государственными органами мы называем многоуровневой компьютерной игрой, и когда нужно получить какое-то разрешение или подписать документы, я шучу: с Богом, сейчас вы находитесь на первом уровне компьютерной игры, затем переходите на второй, но очень вероятно, что на третьем что-то заставит вас вернуться на первый.

А твоя идея с депозитарием на Позняках имела какое-то продолжение?

О, я тогда так получила за эту идею! Не рассчитывала на жесткую реакцию со стороны общественных активистов, которые связали идею депозитария с мнением, что директор хочет вывезти коллекцию, а здание отдать Ахметову. Я знала, что в международном музейном опыте есть такая практика, в Нидерландах, например, существует депозитарий не одного, а нескольких музеев, он находится за городом. Любая институция, которая развивается, думает о будущем, и депозитарий фондов в одном из спальных районов Киева – это была идея к обсуждению.

В кулуарах я обсуждала ее со своими западными коллегами, и кто-то говорил «да, есть такой опыт, его надо изучать, идею стоит обсуждать», а кто-то, как господин Михаэль Фер, куратор выставки «Герои», считает, что здание и коллекция – это единый организм, поэтому для разделения музея и коллекции, еще и вынесения ее на окраину города, должны быть очень веские причины, чтобы выгоды, полученные от этого разделения, были очень убедительными и намного превосходили «потери». Очевидно в будущем эту идею следует все-таки рассмотреть и проговорить как один из вариантов развития институции.

Я так же размышляла над тем, каким должен быть музей с точки зрения экономики – большим монстром со многими филиалами или маленьким по масштабам, но очень-очень активным. И пришла к выводу, что господин Романишин был прав, когда в конце 1990-х создал проект такого комплекса — музей + дом «Просвещения»: в условиях турбулентности, в которых находится государство, это было бы легче – иметь маленький музей с небольшими расходами на содержание.

В таких случаях нужно, чтобы специалисты просчитали все варианты и представили свои выводы.

То не сделано, и считаю, что это существенный недостаток моей работы, который я не хочу списывать на войну, правда. Это не сделано еще и потому, что я, как руководитель, не совсем была готова возглавить эту работу. Мне не хватало знаний – менеджмента, маркетинга, ибо все технологии, а знаний, как создать видение музея, философию контента, как на основе коллекции создать нарратив, как интерпретировать всю информацию, заложенную в коллекции и в институты.

Когда ты приходила, говорила: сначала должна быть миссия, потом цели и задачи, потом стратегия. Как ты видела миссию три года назад?

ЕЕ не было. Я не готовилась быть директором. Ну, давайте смотреть правде в глаза, как это все происходило: профессиональная общественность заставила Минкульт применить процедуру конкурса, но там были манипуляции, конкурсная комиссия решила, что не выиграл никто из тех, кто подавался на конкурс, обратились к музейной рады, которая рекомендовала мою кандидатуру, за что я ей очень благодарна.

Но 16 ноября 2012 года, по моему мнению, было вручения музейной премии «Оскар», а не назначение генерального директора.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: Предоставлено Марией Задорожной
Марина Скирда, Мария Задорожная, Юлия Ваганова и Юлия Литвинец

Потому что когда стоят два человека – я и госпожа Скирда – и ждут, кому вручат букет роз, которые занесли за господином Кулиняком, разве это нормально? Зачитывают приказ, и оказывается, что музейный «Оскар» получила я. А на ту минуту никто ничего не знал, были версии, что сейчас может появиться и Татьяна Миронова, и букет роз ждет.

Как только я получила музейный «Оскар», мне написала приятельница из Ассоциации музеев Нидерландов, из проекта Matra, что, с одной стороны, она счастлива за меня, понимает, что я достойна этой должности, а с другой, у нее уже болит сердце за меня, и что меня спасет только одно: если я при любых обстоятельствах останусь сама собой. Я такая, как я есть. Мне кажется, что самое главное – строить свое имя, потому что это приложение «генеральный директор», «главный хранитель», «Президент» одного дня отпадет от твоей фамилии, и тогда важно будет, что оно означает без должности.

Каждый профессионал, который получает шанс что-то изменить, воплощает на практике свое видение. И все заметили, что за три года музей стал гораздо более дружественным к обществу, открытым, смелым, современным, интересным, инновационным.

Потому он стал просто выполнять свои функции. Согласно дефиниции ICOM, музей – это институция, которая работает на благо общества и его развития. У музея есть три главные функции: сохранение, исследование и та функция, которую наши музеи не всегда выполняют – коммуникация, которая реализуется через образовательные мероприятия и экспозиционно-выставочную работу. Мне хотелось, чтобы этот музей и коллекция, как это не пафосно звучит, взаимодействовали с обществом, чтобы мы друг другу стали нужными.

Общественность может судить о работе музея только с последней функции – выставки, образовательная программа, о сохранении и исследование знает только коллектив. Как ты оцениваешь первые две функции?

Добавлю к твоим словам, что общество может судить об музейную работу еще и по уровню сервиса. Община становится все более требовательной, музеям сейчас будет очень сложно. А вот тут не хватает знаний.

Относительно исследований. Существует электронный каталог музея?

Частично. Есть программа, созданная под коллекцию нашего музея, она даже прошла стадию тестирования, наши хранители активно работают с ней, но полного каталога еще нет. Я скажу больше. У нас путеводителя нет! Последний, мне кажется, вышел в 1980-те.

Электронный каталог должен быть открытым?

Безусловно. В принципе, для непрофессионалов — это based date и не более, для специалистов электронный каталог открывает огромные возможности. Ты не представляешь, как намучился с нами немецкий куратор Михаэль Фер. Для выставки «Герои» мы исследовали всю нашу коллекцию на предмет героев – от иконы до современности, правда, без графики, и он думал, что сейчас наберет в поиске «герои» и все теги подтянутся, а ему говорят: надо работать с картотекой. Мы вышли из этого положения таким образом, что создали кураторскую группу, в которую вошли наши хранители, которые делали исследования для господина Фера. Тогда он спросил о книгах, а книг всего три – презентационные издания музея, и он определенно был удивлен. Но еще раз хочу сказать, для посетителей музея должна быть кураторская интерпретация. Мы сейчас вышли с тобой на главнейшую проблематику, вызовы, которые стоят перед музеем: как работать с коллекцией. И здесь уравнение со всеми неизвестными.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: НХМУ
Куратор выставки «Герои. Попытка инвентаризации» Михаэль Фер

Что неизвестного в этом уравнении?

Если говорить о художественный музей, то нужны дополнительные исследования коллекции, ибо технологии не стоят на месте, и уже есть такие методы исследования, которые бы дали много первичной информации – рентгены, сканы.

В музее есть такие приборы?

На минимальном уровне. В Украине, мне кажется, их вообще нет, кроме лабораторий, которые обслуживают антикварный рынок. В нашем случае музей должен сфокусироваться на производстве именно этой первичной информации для искусствоведческой науки. Я настаиваю на том, что сам процесс сохранения является научной работой. А наука искусствоведения в Украине где?

Какого года у нас последняя история изобразительного искусства? А нам работать с тем, выстраивать экспозицию. На основе чего мы дискутируем – тоже на основе 1970-80-х годов?

А что делать?

Мы с тобой сейчас говорим страшные вещи. Мне кажется, что наука отличается от всего остального тем, что там есть точность. Научная сфера имеет так же осознать, ради чего они существует, ради чего мы все это делаем. Не ради обслуживания государства, самих себя, – ради общества.

Во время Майдана была угроза потери институты

Когда ты объясняла, почему не хочешь говорить с прессой, среди аргументов был такой: я не хочу быть руководителем-лидером-звездой, я хочу строить горизонтальные отношения с коллективом. Эта стратегия сработала?

Я бы разделила понятия руководитель и лидер, очень часто в организации руководитель и лидер – разные люди. Я стремилась быть лидером, мне это ближе, и команда признавала меня как лидера.

Когда ты работаешь горизонтально, меньше ошибаешься. Потому что твоя задача – выслушать все точки зрения, мнения, концепции, заставить людей их аргументировать, но принять решение самостоятельно. Окончательное решение всегда принимала я, и с этим все соглашались, за то, что я несла ответственность. Это очень сработало во время Майдана, потому что мы друг друга понимали с полувзгляда – там не было времени на разговоры, нужно было взаимопонимания.

Сколько дней вы были в осаде?

В оккупацию мы попали 19 января, 20 февраля пикетчики сняли с нас осаду, а до 7-го марта мы еще жили в музее через то, что в эти дни активно работала комиссия в Межигорье. Да и не так уж спокойно тогда было вокруг музея.

У тебя есть уникальный кейс, который можно презентовать на любой конференции на высшем уровне «как беречь музей во время войны». Этому где-то учат?

Учат. Раньше для нас это было не актуально и мы ничего о таком не знали, но в зарубежных музейных ассоциациях есть отдельные секции, которые обучают, как вести себя и что делать во время вооруженных конфликтов – на основе опыта Ирака, балканских стран. В методичках, которые я читала уже после этой истории, все очень технологично: как создать спасительную команду в музеи, какие вещи подлежат эвакуации, какого уровня эвакуации. А что делать с властью, которая принимает неправильные решения или с протестующими, ничего не написано. Однако это самое главное.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: EPA/UPG
Нацмузей в очередной на фоне противостояний на улице Грушевского, январь 2014

А ты думала, куда эвакуировать коллекцию, консультировалась с кем-то по этому поводу?

Здесь я сразу должна подчеркнуть роль Юлии Литвинец, главного хранителя, она является профессионалом высокого степени в этой сфере. Все решения, которые я принимала окончательно, базировались на решениях Юлии Литвинец, и все они были правильные. Ее предложение сразу была – не эвакуировать коллекцию, но я еще советовалась с господином Давидом Лордкипанидзе, директор Грузинского Национального музея, за то, что у них были подобные ситуации, и он тоже поддержал идею не эвакуировать коллекцию, но принимать беспрецедентные меры безопасности на месте.

Что я тогда думала? Самое главное, чтобы мы могли сказать себе, что сделали все от нас зависящее, этим и руководствовалась. Первая ночь показала, что ситуация меняется очень быстро, для правильного принятия решений нужна достоверная информация.

Тогда мы решили оставаться в музее все время, чтобы мониторить ситуацию не с Фейсбука, не с медиа, а из виденного собственными глазами.

Если не хватает той информации, которую ты видишь, тебе нужно найти людей, которые дадут тебе необходимую информацию, и тогда ты вступаешь в коммуникацию, которая невозможна по телефону, так откуда ты знаешь, кто здесь генерал и кто руководит. Говоришь с прапорщиком, а потом с генералом и все время спрашиваешь: что будет дальше?

Ты никогда не рассказывала о том, как музей жил во время Майдана.

Так, я никому этого не рассказывала, даже не смогла дать интервью Институту национальной памяти, сотрудники которого записывают устную историю Майдана. Тогда не смогла…

Напишешь воспоминания.

Наверное, когда-нибудь напишу.

Когда вы сняли экспозицию?

19-го запылали автомобили по линии разграничения, а 21 мы начали эвакуацию экспозиции. Когда начали бросать взрывные смеси, снялась пожар, мы сделали вывод, что самое безопасное место – это фондохранилище. Риски были катастрофические самом деле. Думаю, я не преувеличиваю: была угроза потери институции вообще. Я понимала это и раньше, но когда увидела собственными глазами, как работают пожарные и как работает система МЧС. Например, с машины, которая имела водомета поливать протестующих, закупленными под Евро-2012, тушили пожары. А когда и машина поломалась, по протестующим потом били просто из пожарной машины. Я видела, как тушили первую баррикаду, все драматические и смешные истории прошли у меня перед глазами за это время. В воскресенье 19 января я приехала со Львова, с чемоданчиком пошла на вече и заскочила в музей посмотреть, что там и как, и с этим чемоданом осталась до 7 марта.

Ты полтора месяца вообще не выходила из музея?

Раз в неделю уезжала домой – меня выпихивали коллеги, но лучше бы я этого не делала. Очень хорошо помню, как мы с мужем вечером приехали на Оболонь, а там караоке, клубы, и ты думаешь: что происходит?

Там война, настоящая, там взривпакети, оружие, там убивают людей, а на Оболони жизнь идет, как и раньше. У меня было ощущение, что или здесь меня с ума сводят, или там.

Будто специально тот Голливуд делают у тебя под окнами музея. Я возвращалась в музей вон травмирован.

Когда зажглась баррикада за два здания от музея, я пошла в пожарных, которые приехали ее тушить: пожарные рукава порваны, ничего не работает, они не знают, где гидранты. Я пошла с ними говорить:

– Скажите, пожалуйста, а оно догорит до музея или нет?

– Женщина, отойдите, вы не видите, что мы работаем?

– Я не женщина, я директор музея, скажите, пожалуйста, а оно на этот дом не перекинется?

– Мы сказали, отойдите, – и что-то они тянут, ничего у них не получается, мат-перемат, а горит уже хорошо и у них всего две машины. Тогда я спрашиваю:

– А вы ищете гидрант?

– А вы что знаете, где он?

– Знаю, но вам не скажу. А оно может перекинуться на музей?

– Если вы не скажете, где находится гидрант, тогда точно перевернется.

Я сказала, в каком люке находится гидрант, а потом увидела, как они работают – шланги порваны, машина течет со всех сторон, и в тот момент я осознала: если в музей таки долетела бы зажигательная смесь или что-то взрывное, мы бы запросто могли потерять институт.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: Макс Левин
Лестница музея

Ты звонила в Минкульт, в Кабмин?

Это тоже отдельная история. Галина Беликова, председатель гражданской защиты музея, нас тренировала в этом направлении, поэтому мы были немного подготовлены. Когда все закрутилось, я позвонила ей: Галина Алексеевна, как мы действуем в соответствии с нашими инструкциями гражданской защиты? Она говорит: открывай папку гражданской защиты руководителя, там есть схема оповещения. Первое – нужно оповестить МЧС Печерского района, там мне сказали: «Женщина, мы и без вас знаем, что горит»; во-вторых, надо было звонить в Минкульт. Выяснилось, что в Министерстве культуры в очередной охранник является очередным из гражданской защиты. Когда я ему рассказала, что у нас творится, он сказал: «Что-что? Вы кто? Гражданский защита? Двенадцатый час ночи, что вы от меня хотите?» Говорю, я хочу, чтобы вы сообщили министру, чтобы он знал, что здесь происходит.

И что министр?

Я уже не помню последовательность, как что происходило. Не было у нас никакой коммуникации с министром, он не звонил, да и у меня его телефонов не было. Когда он первый раз нам позвонил, было уже поздно. Мы написали письмо на имя Захарченко, чтобы нам помогли, а потом в МЧС, чтобы музея дали круглосуточный пост спасателей. Потому что если в музей залетит взрывпакет или коктейль Молотова, мы с этим не справимся, не смотря на то, что у нас есть пожарные краны и огнетушители – спасибо Стелле Беньяміновій (коллекционер, основательница Stedley Art Foundation и «Круга друзей НХМУ» – прим.), которая очень быстро отреагировала.

В эти дни она завезла огнетушители:?

А вы что, не знаете Стеллу? Вот Министерство культуры не позвонили, а позвонила Стелла и сказала: «Машенька, я знаю, что у вас все тяжело, чем я могу вам помочь?»

Тогда вам надо было дружить и с еменесниками, и с «беркутом» и протестующими.

И с тітушками. Давай подробнее поговорим об этом в другой раз…

Мария, какой проект за эти три года ты считаешь самым удачным?

Проект, которым я действительно горжусь – «Львы своих не оставляют». Он был важным со всех сторон: во-первых, после окончания нашей осады и Майдана коллектив был немного истощен и расстроен – экспозиции нет, стены непривычно пусты; во-вторых, мы провели большое количество различных акций, которые ранее не практиковали в музее, задействовали всех сотрудников, друзей, партнеров, в институт пришли «новые» люди, кто был здесь впервые в жизни; самые мои коллеги-музейщики из Львова, которые разбираются в музейных трендах, говорили, что придумать и осуществить такой проект – счастье для любого музейного куратора; ну, и в итоге мы собрали около 200 тысяч гривен для лечения раненым бойцам. Мне бы хотелось записать этот кейс в свое СV.

Екс-директор НХМУ Марія Задорожна: "Під час Майдану була загроза втрати музею"
Фото: НХМУ
Благотворительный концерт Dakh Daughters в рамках акции «Львы своих не оставляют»

Что дальше? Мы сейчас сидим в Центре развития музейного дела, теперь ты будешь работать здесь?

Больше всего я сейчас хочу учиться и комфортных условий, если это сложить вместе, я хочу учиться в комфортных условиях. Вместе с Центром мы сейчас задумываем такую Музейную школу, поскольку учиться в музейной сфере можно и нужно бесконечно, и есть очень много людей, которые хотят этого так же, как и я.

Источник.