Черный бархат

Чорний оксамит

В Киевском театре драмы и комедии на левом берегу Днепра играют премьеру «Двенадцатой ночи».Шекспира (перевод Ю.Андруховича). Режиссер — Дмитрий Богомазов. В главных и неглавных ролях — студенты (3-й актерский курс университета. И.Карпенко-Карого).

Пространственно и образно зрительское вхождение в мир этого спектакля похоже на медленное погружение в черную коробку. В черный квадрат, обитый черным бархатом. Залихватская святочная комедия В.Шекспира — с потерянными близнецами и бесконечными переодеваниями, с круговертью влюбленностей и коллективным хеппи-эндом — будто специально оклеена постановщиком в обои цветов ночи. Ни мотив близнецов, ни любовные метаморфозы не внушают режиссеру (на основе популярной пьесы) ощущение беззаботного праздника и очарование им.

И то правда. Кто в курсе хронологии творчества Великого барда, тот вспомнит, что у Шекспира вслед за «Двенадцатой ночью» тут же выстраиваются в строгий ряд суровые трагедии и мрачные комедии. Ощущение ренессансной радости и иллюзорного освобождения человека от пут средневекового мракобесия в его больших пьесах раз кажется хрупким, временным, призрачным.

И даже в этой комедии (о том, как герцог Орсіно полюбил графиню Оливию, а впоследствии они оба влюбились в близнецов — Виолу и Себастьяна) дыхание тревоги — ощутимый.

Собственно говоря, здесь самоощущение будто свободного человека, которая только расправила «суставы», но сразу и осознала, что все-таки она находится в темной ловушке (времени), в черной коробке (фатума). И все это обито черным бархатом. И опутанное тленом.

Чорний оксамит

Малая сцена Театра драмы и комедии после перестановки стульев тоже становится похожей на черный кабинет. Простые, но функциональные сценографические образы художника Петра Богомазова также отсылают критика-зрителя к идеологии «кубизма». Несколько рядов столов-квадратов-подиумов и их вращение-перемещение — что кубик Рубика: узор меняется, форма остается.

Тайная комната, по мнению режиссера, должен напомнить зрителю черную музыкальную шкатулку, которая добывает из шумного нутра звуки ночи — нервные и нежные, тревожные и хулиганские. Но при всем этом — живые (под соответствующий аккомпанемент).

В этом плане режиссер строго придерживается Шекспира. Музыкальная тема в его постановке синхронизируется, в частности, с монологом герцога Орсіно:

Как музыка — это страсти пища,

То играйте! Пусть от бури чистых звуков

Моя жажда с переситу умрет.

Еще раз этот напев!

Конечно, не до «смерти», но, бесспорно, увлеченно и мастерски ведет различные инструментальные темы в музыкальной шкатулке шекспировский Шут (Александр Бегма). Он — аккомпаниатор, он же — и «дегустатор» шекспировского зелье, которое заваривают на сцене его друзья-студенты. Шут-пианист иногда принюхивается к странному шекспировского банкета, к богомазовської спектакля-концерта, в которой его друзья, каждый по-своему, предлагают свои выигрышные номера. Когда надо, этот же Шут может громким или приглушенным мотивчиком добавить соли, сахара или перца в сценическое действие в том же черном кабинете.

Чорний оксамит

Поскольку Шут, как это часто у Шекспира, — камертон событий, их «режиссер», а также кривое зеркало, нерв времени и звуки Вселенной и т.др., и т.п.

Тем временем цельная спектакль, поставленный одним из лучших украинских режиссеров, в брюхе черной сценической шкатулки будто расслаивается на две непроизвольные смысловые составляющие. В первой видишь жесткий, математически просчитанный режиссерский каркас. Уловлюєш приемы рациональной буффонады, спектакля-концерта; легко обнаруживаешь ранее известные нам доспехи режиссера-рыцаря (то, что использовано им в других постановках: от белых лиц к мертвых цветов; от живой музыки до многофункциональных образов-знаков). В условной второй — внутренний (смысловой) составляющей — этой же постановки сверхактивно действует то, что будто и не предусматривает до этой премьеры гамбургского счета. То, что имеет традиционное и убедительное оправдание — «они же дети». Поскольку главные и неглавные партии в шекспировской симфонии чувств, как указано выше, отдано, собственно, детям — студентам.

И в этом, кстати, харизма новой «Ночи». Взрослая режиссерская схема накладывается на непосредственное, еще юношеское исполнение. И, возможно, такая контроверсійність, то есть сознательное скрещения взрослого режиссерского мышления и немного наивной, но уверенной студенческой игры иногда и предъявляет в спектакле предчувствие трагедии. То, что за скобками «Двенадцатой ночи». То, что живет и временно дремлет в гулкій тишины коробки, оббитої бархатом. Детская чистота в тисках какой-то взрослой тревоги.

«Двенадцатая ночь», как известно, — пьеса парадоксов и новаций (за шекспировским счету). Именно в этой пьесе женщине приписана особая ренессансная роль. Здесь, например, трепетная Оливия готова задушить в объятиях мальчика-незнакомца; здесь же Виола завораживает ватагу мужчин; служанка Мария тут же хитростями женящийся на себе сэра Тоби.

То есть женщина у Шекспира — не сюжетный винтик, а мощный механизм, который приводит в действие фабулу. Женщина — как каркас ренессансной комедии. Когда именно ей, женщине, и разрешено быть такой — спокушеною и соблазнительницей, переодевается в мужской костюм и уверенно покоряет сильную непокорное пол.

Чорний оксамит

Осознанно (с педагогических раскладов) премьерная «Двенадцатая ночь» воспринимается тоже парадоксально. Как история «без» женщин. То есть они есть, в списках они значатся: совершенно очаровательные девушки в ролях Виолы (Мария Заниборщ), Оливии (Анастасия Пустовит), Марии (Кристина Люба) ответственно выполняют предложенные партии.

Однако их мотивы и их нежные ноты воспринимаются приглушенными, а то и «охрипшими» на фоне сильного и наступательного мужского ансамбля. По крайней мере эта «Ночь» — откровенно мужская, точнее — мальчишечья история.

Очевидная логика спектакля в том, что неугомонным мальчишкам очаровательные дамы, конечно, нужны, но больше всего им нужны свои же — мужские — забавы: гулянки и основания, шутки и приколы, розыгрыши и развлечения.

Видимо, шекспірівсько-богомазовським ребятам-мужчинам (Тобіасу, Эндрю, Мальволио, Шуту и тому подобное) не очень и нужны возвышенная любовь, духовное влечение к плоти. Они питаются радостью жизни — с той радости, которую сами и порождают, здесь и теперь. Шутя и бешкетуючи, «концертирующая» и подцеплена друг друга, пародируя сильных мира того и даже провоцируя зрителей в зале.

Не математичність режиссерских построений, а обаяние молодых актеров превращает шекспировскую ренессансную комедию в черном кабинете на угрюмую ироничную шараду о ловкий и непобедимый свита, придушил и лихо разыграл действующее господа. «Неглавные» мужчины здесь важнее герцогов, графов и прочих вельмож. Концепция мыла и актуальна: и тогда, и теперь именно «свита делает королей.

Мальволио, каким играет его Александр Коваль, на мой вкус, — интуитивное попадание в трагикомическую плоть шекспировского образа. Не каждому маститому профессионалу удается эта сложная партия. Здесь же за счет разумной гибкости молодого артиста, его умеренной мрачности и строгого комизма рождается честная и отдельная мучительная история про обиженного взрослого мальчика в желтых чулках, который искренне полюбил Прекрасную Даму, но Дама, увы, оказалась недостойной его разбитого сердца.

Чорний оксамит

Чудесная пара в непобедимому шекспировском почте — господин Тобиас (Александр Рудинский) и его приятель Эндрю (Павел Шпегун). На первый взгляд, ковровые, шуты, раздражители и непосидьки. Один — рыжее чудо, явление которого эмоционально бодрит зал. Второй — хитрючий плут, иезуит и облудник-простак: такой обманет в стране Иллирии не одного вельможу, и не одну даму.

Несколько студентов в премьерном составе «Двенадцатой ночи» даже без кастинга могли бы быть засчитаны не в дополнительный, а в основной состав труппы театра. Они непосредственные и неравнодушные, сообразительные и пластичные. (Не сомневаюсь, продюсеры Film.UA или Star-Media вскоре пойдут по некоторых из них — косяком).

Премьерная постановка, которая объединила в себе взрослый замысел и юношеское исполнение, воспринимается мной как попытка подпитки. Опытный постановщик, словно мудрый рыцарь, ищет энергию в детском дыхании, в юношеской непосредственности и дебоше. В том, что способно превратить даже шекспировскую аксиому на парадоксальную теорему.

Умный рыцарь специально собрал в черной коробке спектакля много-много своих же бывших, уже испытанных временем, режиссерских доспехов, чтобы, отступив в сторону, посмотреть, как же они действуют и как «стреляют» — на основе юношеской химической артистической реакции. И, возможно, результат такой реакции в дальнейшем позволит ему заглянуть уже в другую коробку, в другой кабинет. Обнаружив в себе неисчерпаемость новейших, безоглядных сценических приемов и фокусов. Таких, которые способны в театре взрослые дети.

В спектакли (кстати, она почему-то не заявлена в репертуаре на апрель) иногда неровное дыхание, иногда — натужная легкость. Они же дети. Однако со временем — после просмотра — мысленно тянешься к этой шекспировской коробки, оббитої черным бархатом. И, считаю, такой поезд — только до настоящего театра.

Источник

Добавить комментарий