Андрей Содомора: «В античности, кроме предостережений, найдем и утешение в наших хлопотах»

0
115

Андрій Содомора: "В античності, окрім засторог,  знайдемо й розраду в наших клопотах"

Переводчик, писатель, ученый, философ, Андрей Содомора — один из самых выдающихся украинских интеллектуалов современности. Автор переводов с древнегреческого произведений Менандра, Аристофана, Софокла, Эсхила, Еврипида, с латинского — Горация, Овидия, Сенеки, Лукреция. Его называют самым выдающимся переводчиком античных произведений второй половины ХХ и начала ХХІ ст.

О нем пишут: «Содоморі удается пробиться через толщу веков, улавливать и реагировать и вынашивать настроение слова». В своих переводов автор добавляет комментарии, благодаря которым читатель может почувствовать себя в одном духовном пространстве с античными авторами. В этом году вышла в свет книга Содомори «сад Шевченко и Франка поле. Попытка прочтения»; а в прошлом году книга «Сто загадок Симфосія» в переводе с латинского Андреем Содомора получила Гран-при и признана лучшей. Уникальность таланта этого человека хотя бы в том, что Содомора ли не единственный в Украине в наше время так плодотворно и талантливо переводит античную поэзию — что невероятно сложно. Кажется, он сам живет в удивительном пространстве: между античностью и современностью. Собственно, в таком измерении и продолжалась наша беседа — между прошлым, обыденным и вечным.

Андрій Содомора: "В античності, окрім засторог,  знайдемо й розраду в наших клопотах"

— Андрей, между нами и античными — более двух тысячелетий. Есть шанс, развернув книгу античного автора, найти в нем что-то такое, что не только обогатило бы наше мнение, но и затронуло бы сердца?

— У кого-то из японских поэтов, помню, такая фраза: «Развернув древний свиток, душу я встретил близкую». Античные превыше всего чтили разум, но их мнение всегда была согрета живым чувством. Оно, то чувство, и не позволяет нам назвать «мертвыми» ни античные языка — греку и латынь (что, к сожалению, делаем), ни, тем более, саму античность. Читая древних авторов, время от времени невольно останавливаемся на строках, которые действительно касаются сердца, — замечаем жив, душевная связь поколений.

Вот самый свежий пример (их множество) — с греческой эпиграммы, которую я недавно переводил (речь о прекрасного юноши, персонажа «пастушьих песен» Дафниса): «Что мне с тех гор, — снует свои горести свирельщик, — что мне с них? Погиб же Дафнис…» И вдруг — у современного французского поэта Робера Десноса: «Улица Сен-Мартен — что мне она, как Андре Платар на ней нет?» Через тысячелетия мы как будто в тот самый след ступили: что они чувствовали — то и мы, сегодняшние. И когда Гомер говорит: «как Будто что-то листья деревьев — так и человеческие поколения…», то разве не ведет эта чувственная, а вместе с тем и философская тропа к Франко «Увядшие листья», множества других произведений, от эпических до лирических, где увядший листок касается человеческого сердца, как это, скажем, в М.Самойленко: «Времени остановит нельзя, / Весны мои сбылись, / На сердце мое тревожное / Осень сбрасывает листья».

— Чем больше всего привлекает вас именно античность?

— Собственно, всем тем, о чем только что шла речь. Но понимание, точнее — чувствование той родства между нами и ими, античными, пришло лишь со временем, когда я знакомился с новой европейской литературой, когда все глубже, а не поверхностно, как в студенческие годы, прочитывал античные тексты, когда понял, что к поэтическому слову, таких авторов, как Вергилий и Гораций, надо идти на протяжении всей жизни; идти — и расти при их слове. Привлекала и тем, что античные были прежде всего тонкими психологами, что они были задивлені в звездное небо (как впоследствии и наши неоклассики, например М.Зеров). Психология же и звездное небо — в тесной связи, недаром же так часто обращаемся к небесных светил, ведем с ними душевную беседу («Зоре моя вечірняя…»). В школе, кстати, меня больше всего интересовали именно эти два предмета — психология и астрономия.

— Переводам с древнегреческого и латинского языков вы посвятили где-то более полувека. Что чувствуете сейчас, оглядываясь на десятки переведенных авторов, среди которых эти же Вергилий и Гораций?

— Не колеблясь могу повторить известную латинскую фразу «Feci quod potui, faciant meliora potentes» — я сделал что смог, кто может — пусть сделает лучше. Ли я доволен?.. И да, и нет. Доволен, что удалось заполнить немало пробелов в нашей переводной литературе; что благодаря переводческой труда сумел проникнуть в исключительно сложное поэтическое искусство древних (современный читатель, как справедливо отмечают знатоки античности, давно от поэзии такого высокого уровня отвык); что, переводя, сумел достичь должного уровня в владении родным языком, без чего не смог бы реализовать своих собственных литературных замыслов.

Недоволен, как, пожалуй, и каждый добросовестный переводчик античных произведений, тем, что, несмотря на самые большие усилия, лишь в какой-то степени удалось дать читателю почувствовать мощную художественную экспрессию подлинника. Только в какой-то степени, а не полностью, именно потому, что он — читатель: античное слово — произнесенное; звуковые образы были определяющими, а передать их на украинском языке (и не только украинском) почти невозможно через другую, часокількісну, систему стихосложения, но это — отдельная обширная тема…

— Как вы совмещаете переводческую и оригинальное творчество, и вообще — как пришли к написанию собственных произведений?

— Сначала, как, наверное, каждый, пробовал и я, еще школьником, писать что-то свое, в основном стихи. К счастью, впору понял: чтобы писать что-то достойное внимания, кроме врожденного таланта (я всегда тянулся к слова, музыки, рисунка), нужны знания и мастерство, а их приобретаем постепенно — напряженной, ежедневной работой. Перекладывание, скажу еще раз, было большой и интересной школой, которая готовила меня к собственному творчеству. В ней — современный материал (собственные наблюдения, настроения, переживания), но в том «современном» — непременно и прошлое.

Прежде всего — мое родовое село Выра, родительский дом, где со словом всегда объединилась музыка, неприметная, но такая трогательная природа села; затем — Львов: его чувствую как будто бы на фоне села, он говорит до меня разными тонами — «сельские» и «городские» настроения хорошо между собой гармонируют, обогащают друг друга. Далее — и античность, которой обязан также и темами для писания. Не самая любимая моя тема — «человек и вещи»; ее основал еще Вергилий знаменитым строкой из «Энеиды»: «Слезы — в природе вещей; что смертное — касается сердца».

А среди разных жанров, в которых испытываю свое письмо, любимый — жанр малых форм (психологическая новелла, грандиозный образок, эссе). И в прозе, и в поэзии, где-то за текстом, незаметный с первого взгляда, — античный «материал», поезд до психологических наблюдений, философских размышлений. Вот, например, дыхание античности (вспомним Диогена) в таких вот строках: «Дрібненьке перышки — на камни, на камни. / Над городом — неба стекло в каминном обрамлении. / Из стекла на камень тот — сльозина за сльозиною: / Человек и сейчас здесь ищет за человеком».

— Андрей, кто из античных авторов, на ваш взгляд, оказался величайшим пророком, не только глубоко прочувствовал современное ему положение вещей, но и заглянул в будущее?

— Один из синонимов слова «поэт», что является общим для греков и римлян, — латинское vates, вдохновенный певец, пророк. Такими певцами, что виднелись будущее, были Вергилий, Гораций, из греков — прежде всего Гомер, «отец поэтов». На знаменитом бюсте, что дошло до нас из античных времен, незрячий певец прислушивается, а прислушиваясь — видит, ибо «ум видит и ум слышит», видит не только прошлое, «славу мужей», но и будущее.

Хорошо сказал об этом Н.Зеров в своем сонете «Лотофаги» (по мотивам «Одиссеи»): «И мудрый царь не дал остаться нам / И силой нас вернул отчизне / В назидание другим людям и векам» — вернул тех, кто, засмакувавши сладкого забвения, хотел навсегда остаться в чужом краю, «на готовизні». Но античные, предвидя будущее, не так учили, как предостерегали: прежде всего — желающих до войны, как это у Софокла: «Какой же глупый, кто города берет, / Могилы, храмы, все святое опустошает! — Он завтра же не избежит и сам гибели. / Итак умный пусть войны сторонится, / А началась — за край свой пусть жизнь кладет», и в унисон тому Шевченково, пророческое: «Борітеся — поборете»).

В т. зв. «гимні человеку» того же Софокла (трагедии «Антигона») — тоже предостережение «самом удивительном из всех чудес — человеку»: «Есть произведения мудрые — / Светлее от светлых надежд, / И часто беды от них более, как блага…» Об этом, впоследствии, — Овидий: «Видно, твоя сообразительность — таки против тебя, человек: / Слишком вычурная ты, жаль, что в ущерб себе». Чем скорее во вред, чем на добро, — опять же Софокл: «Кто в почете имел клятвы мощь, / Родителей закон, гнев богов, Тот — преславный. / Бесславным пусть будет, кто посмел / На кривдну путь сердцем пол — / Счастья не найти ему». Античные предполагали, что человек, переступая исконные нравственные устои, — а без них, согласитесь, и закон мало что значит, — часто будет обращать именно на «кривдну путь». За всех сказал, пожалуй, Сенека, обращаясь к современникам: «Не для вас работаю — для грядущих поколений».

Как будто в наш день смотрел, когда писал: «Кто везде — нигде не есть» или: «самое постыдное из всех рабств — добровольное рабство» (против такого рабства, собственно, и восстал Майдан).

Поэтому каждый из античных поэтов сказал что-то свое, «пророческое», а вся античность достукується к нам сейчас мифом о Антея: опасно отрываться от Матери-Земли, презирать Природу, ибо, наконец, растратим всю свою мощь, без которой (вспомним И.Франка) хватит и «в бою стоять»…

И все-таки, когда речь идет о личности, то слава провидца по праву — по величайшим поэтом древности Вергилием. Предполагали даже, что в своей четвертой еклозі (одна из «пастушьих песен») он предсказывает рождение Сына Божьего — Спасителя. Во всяком случае, своей «Энеидой» он учит, как строить государство, а «Георгіками», то есть «Земледельческими песнями», — как в ней хозяйничать. Ничего не будет с того хозяйствования, предостерегает поэт, когда не будет должного почтения к плугу, следовательно к земле; когда не научимся довольствоваться достаточным — не перестанем угождать телу, которым владеем наравне с животными, упосліджуючи душу, которой владеем наравне с богами…

— Что в вашей жизни означает Львов? Какие самые яркие сюжеты в вашей жизни связаны с этим городом?

— Прежде всего, это — Львовский университет, который носит имя Ивана Франко. Это — представители бывшей гимназического образования, которые воспитывали в нас внимание и уважение к слову, так и патриотизм, поощряли и к переводческой работы (а поступил я на отделение классической филологии еще в далеком 1954 г.). Они, наши преподаватели, озвучивали нам латинское и греческое слово. Но мы видели латынь — афористичную мудрость, отчеканенную в камень львовских ренессансных каменных домов, и своей архитектурой доносят до нас фундаментальные основы античных: построены они на основе Евклидова золотого сечения.

Поэтому говорит здесь и Гораций, певец золотой середины (не посредственности!). А на «Каменные дома Времен Года» — барельефы-иллюстрации к Вергілієвих «Георгики»; дыхание села — и латинские гекзаметры, которые уже мало к кому обращаются. А еще где-то в XVI ст., удостоверяющие документы, латыни можно было найти общий язык с рядовыми горожанами. Кстати, латиномовні, писанные на пергаменте документы я отчитывал, будучи сотрудником Львовского исторического архива, где после окончания университета работал несколько лет — за толстенными стенами Бернардинского монастыря, в книгохранилищах, вдыхал дух средневекового Львова…

И все-таки для меня Львов, как и село, где я родился и вырос, — это преимущественно совсем неприметные моменты, которые почему-то запали в душу, а потом, через десятки лет, когда я научился владеть словом, и стали «сюжетами» моих оригинальных произведений: травинка, которая клонилась за прозрачной, едва заметной течению Горпинки, что проплывает через мое село (другие повлягались на дне, одна лишь она, эта травинка, мерно хилилась, словно поклоны відважувала бегущей волны — й минуте); опавший листок, уже над львовской брусчаткой, что перед тем, как упасть, качнулся, как будто хотел продлить миг своего полета; человек с ветряной мельницей в руке (человек-ветряная мельница), ловит порывы ветра на одном из львовских пригородов; сказочный, различными забавами населенный мир между стеклами низеньких окон скромных особнячков, мир міжвіконня на тех же пригородах (с евроокнами и он отошел в прошлое); темная женская перчатка — на ослепительно-белом, выпавший за ночь, морозном снегу; одинокое, среди ночи, тарахтение крестьянского воза брусчаткой послевоенного Львова…

Все это, увиденное и услышанное, и не ожило бы на бумаге, если бы не было погружено и соответственно осмысленное в контексте античной, вообще европейской литературы, если бы не приобрело своих аналогий, своего смысла; и здесь опять же доминирует Вергилий своим знаменитым строкой из «Энеиды»: «Слезы-в природе вещей, и что смертное — касается сердца»…

— Некоторые режиссеры, в частности грузин Роберт Стуруа, трактуют трагедию античного царя Эдипа как трагедию человека, ослепленного властью. Как вы думаете, политики тех времен и наши современные представители политических кругов — имеют хотя бы какие-то общие качества, характеристики? Или, может, времена разрушили такую общность между политиками?

— Мало что изменилось в природе человека за тех пару тысячелетий, если смотреть на вещи в срезе вечных тем: богатство — нищета; счастье — несчастье; жизнь — смерть; человек — вещи и проч. Правда, не затухла, возможно, и еще жагучішою стала «проклятая золота жажда», а с ней — посягательство на чужое, соседское: «несите глаз» (античный архетип) — осталось неситы…

Есть здесь, однако, и такое, что кажется сейчас странным, даже невероятным. Один лишь пример. Император Август, что уже при жизни принимал божественные почести, очень осторожно и тактично искал тропы до Горация, сын отпущенного на волю раба (Шевченко — отпущен на свободу сын крепостного), который был в то время видным римским лириком. «Не боишься ли, случайно, зажить дурную славу у потомков за то, что был близок ко мне?» — писал поэту, когда тот не слишком торопился к его «володарского стола — помогать в писании писем»… Он же, земной бог, пристально слушал Вергилия, когда тот произносил свои «Георгики».

Правой рукой в его политических делах был благороден не только по происхождению, а и по натуре опекун поэтов Меценат. «Но встань же, наконец, палач!» — передал он как-то табличку с такой надписью Августу, когда тот увлекся подписанием смертных приговоров в суде…

А за несколько веков перед тем римский сенат позвал в диктаторских обязанностей, прямо таки от плуга, Квінкція Цінцінната, что жил в селе и был образцом порядочности и мужества… Александр Македонский (ученик Аристотеля) не расставался с «Илиадой» и «Одиссеей», знал те поэмы наизусть. Что уж говорить о императора-философа Марка Аврелия — его отношение к слову, понимание его веса в формировании человеческой личности, в цивилизационном прогрессе в целом!

— Ваше углубление в древность, в античность, возможно, не исключает вашего заинтересованность современными проблемами в Украине — в частности гуманитарными проблемами. Какие, на ваш взгляд, гуманитарные проблемы в Украине на сегодня наиболее значимы?

— Гуманитарные проблемы в Украине, несмотря на все наши нынешние трудности, имеют немало общего с теми же проблемами во всем мире. Ведь планета постепенно становится общим домом всего человечества: «экология», с греческого, — наука о доме. Хозяева же дома редко доходят понимание в важнейшем — в соблюдении здесь должного порядка: уже и за порогом дома — космический мусор: около 20 тыс. неуправляемых объектов антропогенного происхождения. Приходит на ум Гораций — «…уже и до неба пнемось, слабоумный»; и Рэй Брэдбери, его видение тех, которые таки допнули своего: «Теперь им хотелось напиться, орать, пострелять вверх из винтовок, чтобы показать, какие-то они молодцы, что пробили дыру в космосе и примчались ракетой на Марс»…

С выделением точных наук, обслуживающих мощный научно-технический прогресс, и, соответственно, с уходом на второй план гуманитарных наук, которые призваны приумножать духовные богатства человека (вспомним «спор между лириками и физиками») фактически перестал действовать нравственный императив. Особенно больно ощутила эти перемены Украина, где всегда в таком почете было песенное слово, что уходит своими корнями в глубины нашей истории, озвучивает древние моральные устои народа. Человеческой душе все труднее «сокровища древние беречь», потому что все более громкими становятся «возгласы прогресса» (Лина Костенко).

Вот тут и должна бы сказать свое слово образование. Потому что такое образование, как не свет; свет же — это не совокупность знаний, определяющих их тестами, а, собственно, та энергия, что идет от слова, которым живет человек, при котором возрастает. Образование, прежде всего гуманитарное, в один голос утверждали гуманисты всех времен, должна быть легкой и радостной, о чем сами названия: «школа», с греческого — это «досуг»; латинское «ludus» (школа) — игра, забава. Не слишком радостно и легко, обремененные рюкзаками и правилами, спешат в школу нынешние наши школьники. Кстати, «ученик» на латинском языке — слово того же корня, что и «дисциплина».

А дисциплина, в этом тоже сходились гуманисты, не должна ни прутом поддерживаться, ни пряником, ни, скажем ныне, «престижностью» какого-либо предмета; дисциплина — это настроен для восприятия знаний состояние души ученика, студента, его заинтересованность, желание идти дальше и дальше. Потому что даже если знания он засвоюватиме хорошо, но неохотно, против своей воли, то это однако не будет хорошо (св. Августин): такие знания не будут строить его личности, они не будут «моральными»… Впрочем, лучшей наставницей здесь — Природа: она не спешит, не делает ничего лишнего и бескорыстного, бдит порядке, она всегда целесообразна — так развлекает чешский гуманист Ян Амос Коменский в «Великой Дидактике» и такой вот видит современную ему образование: «Школа — не место для приятных занятий, а сутолока, место для истязания умов».

Приводит он, кстати, интересную мысль: «Имея своими наставниками дубы и буки (т. е. гуляя и размышляя в лесах), некоторые пошли гораздо дальше, чем те, что находились под бдительным оком учителей». А это уже чистой воды античность: тогдашние юноши получали образование в Афинах, в «садах Эпикура», в «рощах Академа» и в целом — в диалоге с природой; вспомним, наконец, и Франко: «мой друг, верный роще…», а также все наши песенные обращения к природе. Прерванный диалог человека с природой не мог не сказаться на состоянии человеческой души, следовательно и на уровне гуманитарного образования, на ее месте в образовании в целом.

Так вот, если бы в наши дни мог войти Цицерон, который впервые ввел в оборот слово «humanitas» (образованность, духовность, доброта, порядочность, достоинство, скромность…), то многих компонентов этого важнейшего понятия не дошукався бы. Человек, даром что все вроде бы ориентирован на ее потребности, при всех своих изобретениях, — охотно ступая в виртуальный мир, — истощается (воодушевляющими — реальный мир), погружается в свои тревоги и страхи, словно смакует их: «…не переключайте: дальше будет еще ужаснее», — призывает голос с телеэкрана. И все-таки в античных, кроме предостережений, найдем и утешение в наших хлопотах. Как в «трагичного среди трагіків» Эврипида — голосом Геракла, великого труженика, боролся со злом и насилием — «Лучший тот, кто и в беде имеет еще / Надежду; безнадежность — знак лихих людей».

Слова, которые нашли свое эхо в Леси Украинки («Без надежды надеюсь»), у Франка: «Лишь кто любит, терпит, / В ком кровь живо кипит, / В ком надежда еще счет, / Кого бой еще манит, / Человеческое горе печалит, / А добро веселит, — / Тот целый человек». Сегодняшняя человек и призвана, вопреки всем обольщениям потребительского мира, при всей девальвации слова, следовательно и любви, бороться для себя такую «целостность» — бороться за свет в слове, в образовании, следовательно, и жизни…

— Что необходимо делать, чтобы не допустить создания бездуховных ареалов в Украине, которые часто приводят к войнам, как это произошло на Востоке?

— Бездуховные ареалы — это как белые, скорее черные пятна на карте нашей страны. Чтобы их не было, необходимы прежде всего взвешенные, разумные меры на государственном уровне: поддержка украинской книги, украинского печатного слова, качественная просветительская работа с привлечением всех средств массовой информации и, опять же, — должное, ориентирована на человека, имеет не только разум, но и душу, настоящее образование, где преобладает живое слово, а не компьютер, где должно быть реализовано античный лозунг: «Учимся не для школы, а для жизни» (жить и существовать, знаем, — не одно и то же), а также — наше: «станем любить Свое, уважать чужое». Ибо только через любовь к своему можем прийти к уважению и к любви — чужого. «Я люблю Украину», — сказала, посетив Львовский университет коренная британка Вера Вещь, переводчица произведений Т.Шевченко. Это нелегкая тропа, но только тяжелый труд может противостоять бездуховности…

— Вы — потомок славного рода Крушельницких. Как, на ваш взгляд, сегодня во Львове, да и в Украине в целом, почитается и поддерживается память вашей великой родственницы Саломеи Крушельницкой?

— Есть во Львове Музыкально-мемориальный музей Соломии Крушельницкой в доме, что был некогда ее собственностью, на улице, которая названа именем знаменитой певицы. Ее имя носит Львовский театр оперы и балета. Есть и Музыкальная школа имени Соломии Крушельницкой. Поэтому имя Соломии звучит в Львове ежедневно. И это понятно, ведь здесь она училась пению, выступала на львовской сцене, давала многочисленные концерты, имела друзей и поклонников своего таланта. Здесь — ушла из жизни. Здесь, на Лычаковском кладбище, и нашла вечный покой…

Но кто хочет открыть для себя великую певицу, поэтому стоит ступить на порог Соломіїного помещение — упомянутого Музыкально-мемориального музея. Можно знать множество подробностей из ее жизни, знакомиться с научными изысканиями, но здесь, в ее доме, есть что-то такое, чего не заменит никакая литература.

Есть — аура, живое дыхание. Видим вещи, что их касалась и рука, и душа Саломеи, сотни собранных памятных вещей; немало и до сих пор еще разбросано по всему миру. Приглядаємось до тех вещей. И главное — слышим: в Музее, с записи на пластинках, звучит Соломіїн голос, который называли великим голосом. И пророс тот голос из большой любви Саломеи к своей малой родины — села Билявинцы на живописной Тернопольщине (росла будущая певица в соседнем с. Белая).

И если бы мы заглянули в тогдашние времена, на родину Саломеи, то увидели бы старую определенное содержание священникам дом, в котором «все белело и веяло свежестью», двор, где моріжком зеленело двор, гудели пчелы на пасеке круг садика, многоцветием ряхтів — «пел» — роскошный цветник; самого отца Амвросия, который возился возле пасеки, учил детей пению, организовал сельский хор — заботился, как другие священники, о духовной жизни крестьян, а в свободные минуты брал в руки скрипку или в оригинале читал Гете… Соломия — из сада песен… Так что с наибольшим чувством, возвращаясь из широкого мира, пела песню Виктора Матюка «от рождения края, село родиме…» Но Музей — только на втором этаже Соломіїного дома. И беда не только в том, что здесь тесно личном архива певицы, — здесь ему опасно: время от времени жители квартир затапливают экспозиционные залы и помещения Музея. Поэтому работники Музея, в конце и все львовяне лелеют надежду, что Соломия когда снова станет полноправной хозяйкой своего дома…

 

Андрей СОДОМОРА родился 1 декабря 1937 г. в деревне Выра на Львовщине, в семье священника. В
1959 г. окончил Львовский государственный университет имени Ивана Франко (специальность классическая филология). В 1961 г. свет увидела первая публикация — перевод с латинского языка лирического произведения Горация. С тех пор с небольшими перерывами во времени выходят в свет его переводы с древнегреческого языка, в частности — произведений Менандра, Аристофана, Софокла, Эсхила, Эврипида, древнегреческих лириков, а также с латыни — произведений Сенеки, Вергилия, Овидия, Лукреция, Горация и проч. 1983 г. на полках книжных магазинов появляется первый оригинальный прозаическое произведение «Живая античность», переизданный впоследствии в 2003-м и 2009 гг. Достойно удивления разнообразие жанров оригинального творчества: эссе и новеллы, роман-эссе, поэтические сборники, литературные портреты, воспоминания, литературные этюды, образки.

Переводческую и оригинальное творчество Андрея Содомори отмечено литературными премиями имени Максима Рыльского, Михаила Возняка, Григория Кочура, Фундации Емельяна и Татьяны Антоновичей, Романа Федорива. Всемирная неполитическая общественная организация «Ротари Интернешнл» наградила его отличием Пола Харриса Феллова «За весомый вклад в деле лучшего понимания и дружественных отношений между народами мира». Признан почетным гражданином Львова.

Источник.